Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

thought

МЫ С ПУШКИНЫМ ОДНАЖДЫ ВЫПИВАЛИ...

МОНОЛОГ (заключительная сцена)

Достиг я высшей власти;
Двадцатый год уж царствую спокойно.
Но счастья нет моей душе. Не так ли
И царь Борис, и славный царь Иосиф
Алкали мира, но неутолим
Сердечный глад мгновенным обладаньем.
Мы, охладев, скучаем и томимся
От недостатка сладкой вражьей крови.

Напрасно мне кудесники сулят
Дни долгие, дни власти безмятежной —
Ни власть, ни жизнь меня не веселят;
Предчувствую небесный гром и горе.
Мне счастья нет. Я думал свой народ
В довольствии, во славе успокоить,
Щедротами любовь его снискать —
Но Крым, Донбасс, пиндосы, англичанка...

Живая власть для черни ненавистна,
Они любить умеют только мертвых.
Безумны мы, когда народный плеск
Иль ярый вопль тревожит сердце наше!

Когда наслал я на строптивых глад
И мор, и вежливых людей,
И Бук, и Град,
Народ завыл, в мученьях погибая.
Они меня, беснуясь, проклинали.
Внезапный огнь их домы истребил.
Я б выстроил им новые жилища,
Когда б они меня Царем признали,
Но нарекли они меня хуйлом.
Проклятие на незалежный дом!

Я мнил прибалтов осчастливить браком —
Как буря, смерть уносит жениха...
И тут молва лукаво нарекает
Виновником дочернего вдовства
Меня, меня, несчастного отца!..
Кто ни умрет, я всех убийца тайный:
На мне Беслан, Алеппо и Качинский,
Ускорил Политковской я кончину,
Немцова на мосту я пристрелил,
Я чаем отравил родного брата
И удавил с десяток дипломатов,
Сырым я мясом Вагнера вскормил...
Все я!

Ах! чувствую: ничто не может нас
Среди мирских печалей успокоить;
Ничто, ничто... едина разве совесть.
Так, здравая, она восторжествует
Над злобою, над темной клеветою. —
Но если в ней единое пятно,
Единое, случайно завелося,
Тогда — беда! как язвой моровой
Душа сгорит, нальется сердце ядом,
Как молотком стучит в ушах упрек,
И всe тошнит, и голова кружится,
И мальчики кровавые в глазах...
И рад бежать хоть в Кемерово... жутко!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.
Я не уйду со своего поста!...

(Падает, вбегают санитары с носилками, гаснет свет.)

Re-posted from https://art-of-arts.dreamwidth.org/766730.html
thought

СТРАНИЦЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ


АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО

"О НАЦИОНАЛИЗМЕ"


Купец Пуд Исподлобьев, окончив обед, отодвигал тарелку, утирал салфеткой широкую рыжую бороду, откидывался на спинку стула, ударял ладонью по столу и кричал:
— Чтоб они пропали, чертово семя! Чтоб они заживо погнили все! Напустить бы на них холеру какую-нибудь или чуму, чтоб они поколели все!!

Бледная робкая жена Пуда всплескивала худыми руками и, в ужасе, широко раскрывала испуганные глаза:
— Кого это ты так, Пуд Кузьмич?

Пуд ожесточенно теребил рыжую бороду.
— Всех этих чертей — французов, американцев и китайцев. Штоб знали!
— Да за что же это ты их так?
— Потому — иностранцы. Потому — не лезь.

Он сладко улыбался.
— У нас в городу француз булочный магазин завел... Взять бы ночью пойти да сдаля побить ему стекла каменьем. Стекло дорогое, богемское...
— Да ему ж убыток? — задумчиво возражала жена.
— Пусть. Зато и иностранец. Ха-ха-ха! Вчерась я итальянца, который с фигурами, встретил. Ты, говорю, такой-сякой, чтоб тебя градом побило, патент на право торговли имеешь? В церковь ходишь? Да по корзине его! Народ, полиция; с околоточным потом беседовал. Как в романе.

Жена робко моргала глазами и молчала. Ей было жалко и француза булочника, и итальянца, но она сидела тихо, не шевелясь, и молчала.

Через некоторое время купец Пуд Исподлобьев опять, сидя за обедом, судорожно схватился за свою рыжую бороду и стал кричать:
— Чтоб вас небесным огнем попалило, чтоб вы с голоду все попухли, чтоб вас нутряной червь точил отныне и до века!!
— Французов? — спросила жена. Пуд Исподлобьев ударил кулаком по ребру стола.
— Нет, брат, не французов! Полячишки эти, жидята, татарва разная... Нет на вас, гадов, праведного гнева Божьего!!
— Да они ж в России живут, — недоумевающе сказала жена.
— Это нам безразлично — все равно! Не наши, черти!

Он задумался.
— Вытравить бы их порошком каким, что ли. Или пилюлей. Потому — иностранцы.

Однажды учитель местной гимназии приехал к Пуду Исподлобьеву с подписным листом.
— Что? — угрюмо спросил Пуд.
— Не подпишетесь ли от щедрот своих? Страшное бедствие — голод, болезни, голодный тиф.
— Где? — спросил Пуд.
— В Самарской губернии.
— Ходи мимо, учитель. Пусть дохнут от тифа! Так и надо.
— За что? — изумился учитель.
— Потому — мы рязанские, а они что? Самарцы. Не нашей губернии. Ходи мимо.
— Да что вы такое говорите?! — ахнул учитель. — Разве они не такие же русские, как и мы?
— Нет, — упрямо сказал Пуд. — Не такие. Не пожертвую. Будь еще наши, рязанские. А то какие-то иностранные люди — самарцы.
— Да какие же самарцы иностранные?! Они русские, как и мы с вами.
— Врешь ты, придаточное предложение! Русские, брат, мы — рязанцы!

Учитель внимательно посмотрел на Пуда, покрутил головой и уехал.

Сидели за чаем.
— Человек пришел, — доложила кухарка. — В дворники найматься.
— Зови, — сказал Пуд Исподлобьев. — Это ты, брат, дворником хочешь?
— Мы.
— А какой ты, тово... губернии?
— Здешней. Рязанской.
— Это хорошо, что Рязанской. А уезда?
— Да уж какого ж уезда? Уезда мы Епифанского.
— Вон! — закричал купец. — Гони его, кухарка! Наклади ему, паршивцу, по первое число.
— За что ты? — спросила подавленно жена, после долгого молчания.
— Иностранец.
— Царица небесная! Да какой же он иностранец?! Наш же, рязанский.
— Знаем мы. Рязанский — рязанский, а уезда-то не нашего. Иностранного. Этакий ведь чертяга, убей его громом...

Если бы изобразить поведение купца Пуда Исподлобьева в виде спирали — было бы ясно, что он со страшной быстротой мчался от периферии к центру. Круги делались все уже и уже, и близко виднелась та трагическая мертвая точка, которой заканчивается внутри всякая спираль.

На другой день, после изгнания дворника, к Пуду приехал во гости купец Подпоясов, живший от него через две улицы.

Пуд вышел к нему и сказал:
— Ты чего шатаешься зря! Гнать я решил всех вас, иностранцев, по шеям... Нет у меня на вас жалости!
— Пуд Кузьмич! — отшатнулся Подпоясов. — Побойся Господа! Да какой же я иностранец?!
— Бога мы боимся, — сухо отвечал Пуд. — А только раз ты живешь в другом фартале, на другой улице, то есть ты не более как иностранец. Вот вам Бог, вот порог... Иди, пока не попало...

Спираль сузилась до невозможности.

Пуду уже было тесно даже у себя дома. Он долго крепился, но, в конце концов, не выдержал...

Однажды позвал жену и детей, злобно посмотрел на них и сказал:
— Пошли вон!

Жена заплакала.
— Грех тебе, Пуд Кузьмич!.. За что гонишь?
— Иностранцы вы, — сказал Исподлобьев. — Нету у меня к вам чувства, чтоб вы подохли!
— Да какие ж мы иностранцы, Господи ж? Такие же, как и ты, — Исподлобьевы...
— Нет не такие, — сердито закричал Пуд. — Не такие! Я Исподлобьев, а вы — что такое? Иностранцы паршивые... Вон с моих глаз!..

B большом пустом купеческом доме бродил одинокий истощенный Пуд... Он уже не ел несколько дней, а когда жена из жалости приносила ему пищу, он бросал в нее стульями, стрелял из револьвера и яростно кричал:
— Вон, иностранка!!

Так он прожил неделю. К началу второй недели спираль дошла до своей мертвой точки, Пуд Исподлобьев увидел, что и он не более как иностранец...

Висел три дня.
Потом заметили, сняли с петли и похоронили.
Хоронили иностранцы.

1910


Re-posted from https://art-of-arts.dreamwidth.org/764629.html

МЫСЛИ С ГОСПИТАЛЬНОЙ КОЙКИ

По мере погружения в настоящую глубокую старость человек освобождается от страха неминуемой близкой смерти.

Многочисленные недуги постепенно подтачивают связи между тобой и жизнью - этого уже нельзя, и это тебе уже недоступно. Внезапно нахлынувшая нелюдимость избавляет от необходимости выслушивать пустую болтовню, но и означает разрушение еще одного мостка между тобой и теми, кого ты раньше определял для себя как круг общения.

Интересно, что старение не воспринимается уменьшением числа степеней свободы. Постепенное высвобождение из жизненных уз (оболочки) создает фиктивное ощущение незнанной раньше свободы. Отяжелевшее, непослушное тело начинает временами казаться пушинкой, готовой быть унесенной ветром случая. Только теперь я понял настоящий смысл фразы "божий одуванчик".

Не знаю, для чего я пишу эту записку.
Может, для того, чтобы сказать молодым: не бойтесь старости.
Это не менее прекрасная пора жизни, чем любая другая...
thought

КОМУ ПО СПРАВЕДЛИВОСТИ ПРИНАДЛЕЖИТ ЗЕМЛЯ ИЗРАИЛЯ

Тогда пришли к царю на суд две женщины и стали перед ним.
Одна из них сказала:
— О господин мой! Я и эта женщина занимаем одни покои, и я родила при ней младенца мужского пола. На третий день после того родила и она. Были мы с нею вместе. Ночью она придавила своего сына во сне и, проснувшись, взяла моего сына, а своего, мертвого, положила у моей груди. И встала я утром, чтобы покормить сына моего, и вижу, что он мертвый. А когда я всмотрелась в него, то вижу, что это не мой сын.
— Неправда! Неправда! — заголосила другая женщина. — Твой сын мертвый, а мой живой.
И начали они, набрасываясь друг на друга, кричать и призывать в свидетели Бога, так что Соломону стало невмоготу.
Он встал с трона и, обращаясь к стражу, сказал:
— Пусть принесут мой меч.
Блеск меча отрезвил женщин, и они сразу замолкли.
— Разруби этого младенца пополам, — приказал Соломон. — И отдай одну половину одной женщине, другую — другой.
Тогда одна из женщин, упав на колени, обратилась к царю:
— Не надо рубить. Отдай ей ребенка живого.
Другая же исступленно вопила:
— Руби! Руби! Пусть будет ни тебе, ни мне.
И приказал Соломон:
— Отдайте ребенка той, которая не хочет смерти ребенка. Она его мать.


Я думаю об этой Соломоновой притче, читая страшные отчёты о том, как пылают подожжённые палестинскими вандалами леса, высаженные и ухоженные поколениями израильских евреев.

У кого теперь достанет наглости сказать, что земля Израиля должна принадлежать поджигателям, разрушителям, вандалам, а не народу, который осушил болота и освоил пустыню, превратив её в цветущий сад!?
thought

О ЖИЗНИ И СМЕРТИ. О МУЗЫКЕ. О МОЛИТВЕ.


"Некоторые люди, приходя в нашу жизнь, оставляют на сердце следы,
после которых мы никогда уже не бываем такими, как прежде..."
- Франц Шуберт


Неделю назад, 19 ноября исполнилось 188 лет со дня смерти Франца Шуберта. Он умер в нищете и долгах, не дожив до 32 лет. Умирал долго и страшно - от сифилиса, которым его наградили девицы венских борделей: дамы соглашались иметь с ним дело только за деньги - он был некрасив, близорук, плохо одет и беден. Отец его, сын моравского крестьянина, учительстовал в церковной школе, мать, дочь силезского слесаря, до женитьбы работала прислужницей в доме зажиточной венской семьи, у них было 14 детей, девять из которых умерли в раннем детстве.

Франц Шуберт не знал и не умел ничего кроме музыки, и человеком был непрактичным. При жизни Шуберта в концертах не исполнялось ничего из написанного им, и жил он, фактически поддерживаемый друзьями, которые одни только ценили и слушали его музыку.

В сентябре 1828 года, на пороге смерти он писал свой до-мажорный квинтет.
Мажорный!
Послушайте вторую часть квинтета.
Вдумайтесь.
Мне эта музыка заменяет молитву.

thought

РАЗДУМЬЯ О МЕЧЕ

я перевёл это стихотворение в марте 2007 года, но мне хочется, чтобы перевод висел здесь, в ноябре 2016-го...


РАЗДУМЬЯ О МЕЧЕ
Робинсон Джефферс


В конечном счёте ведь не разуму решать. Решения принадлежат мечу.
Меч – устаревший инструмент из бронзы или стали,
в былые времена служил лишь для убийства человека.
Но здесь мы пользуемся символом меча,
что значит – шторм, ураган вселенских разрушений.
Да, и убийства тоже; и уничтожение жилья, добра людского;
непреднамеренные (вероятно) жертвы среди детей и женщин;
смерть, разрушенья, льющиеся с крыльев, так что сам воздух – как бы соучастник,
невинный воздух, извращённо ставший отравителем, убийцей.

Меч – это значит: трусость и предательство, безосновательность без прецедента,
а также мужество невиданных масштабов, лояльность и безумие.
Меч – это всхлипы, безнадёжность, массовое рабство,
и массовые пытки, и бессмысленность надежд, что звёздами сверкали
на человечьем лбу. Тиранство, притворяющееся свободой, ужас – счастьем,
голод – хлебом насущным, гниющие останки – вроде бы детьми.
Не разуму решать. Решения принадлежат мечу.

О, Боже, что здесь делают все эти штуки – восхищенье миром и священность звёзд,
в одном пакете со стремлением к наживе, с жестокостью, предательством и злобой,
с безумьем, с грязью и отчаянием?
Вот снова они здесь, вплотную подошли и некуда деваться,
и не понятно, как теперь Тебя опять воспеть всем сердцем.
Я знаю, что такое боль, но иногда и боль сияет.
И что такое смерть, я тоже знаю, я сам когда-то звал её.
Но не жестокость, и не о рабство, не деградацию, чуму, ничтожество и грязь,
что превращают нас в страдающих животных и в раненых и беззащитных птиц...
Если б Ты был волною, бьющейся о скалы, или просто ветром,
или Землёй с железной сердцевиной, тогда я мог бы славить Божью искру.
Но Ты ведь не покаешься, не прекратишь всю жизнь, и не освободишь людей от горя
в оставшиеся нам ещё века. Ты будешь продолжать все эти пытки, чтобы понять Себя;
а я – всего лишь тот, кто наблюдает, в надежде Бога отыскать,
чтобы воспеть в ничтожных фразах идиллий и трагедий Тебя, прекрасный нетерпимый Бог.
Меч – это значит: у меня есть два любимых сына, два близнеца,
рождённые в шестнадцатом году. Тот год был чёрным годом Первой Мировой,
и вот теперь они как раз созрели до возраста, любимого войной.
Тот, что родился первым, похож на мать.
Он, правда, так прекрасен, что незнакомцы останавливали нас на улице,
чтоб похвалить родителям красу лица мальчишки.
Второй гордится красотой мужского тела; когда он без одежды входит в воду,
костюмом ему служат бёдра борца и сила плеч античного героя.
Но меч!... и значит – безжалостность увечий, слепота, обезображенное тело
мальчиков, что слишком горды, чтоб стонать...
Не разуму решать. Решения принадлежат мечу.

Contemplation Of The Sword
by Robinson Jeffers


Reason will not decide at last; the sword will decide.
The sword: an obsolete instrument of bronze or steel,
formerly used to kill men, but here
In the sense of a symbol. The sword: that is: the storms
and counter-storms of general destruction; killing of men,
Destruction of all goods and materials; massacre, more or
less intentional, of children and women;
Destruction poured down from wings, the air made accomplice,
the innocent air
Perverted into assasin and poisoner.

The sword: that is: treachery and cowardice, incredible
baseness, incredible courage, loyalties, insanities.
The sword: weeping and despair, mass-enslavement,
mass-tourture, frustration of all hopes
That starred man's forhead. Tyranny for freedom, horror for
happiness, famine for bread, carrion for children.
Reason will not decide at last, the sword will decide.

Dear God, who are the whole splendor of things and the sacred
stars, but also the cruelty and greed, the treacheries
And vileness, insanities and filth and anguish: now that this
thing comes near us again I am finding it hard
To praise you with a whole heart.
I know what pain is, but pain can shine. I know what death is,
I have sometimes
Longed for it. But cruelty and slavery and degredation,
pestilence, filth, the pitifulness
Of men like hurt little birds and animals . . .
if you were only
Waves beating rock, the wind and the iron-cored earth,
With what a heart I could praise your beauty.
You will not repent, nor cancel life, nor free man from anguish
For many ages to come. You are the one that tortures himself to
discover himself: I am
One that watches you and discovers you, and praises you in little
parables, idyl or tragedy, beautiful
Intolerable God.
The sword: that is:
I have two sons whom I love. They are twins, they were born
in nineteen sixteen, which seemed to us a dark year
Of a great war, and they are now of the age
That war prefers. The first-born is like his mother, he is so beautiful
That persons I hardly know have stopped me on the street to
speak of the grave beauty of the boy's face.
The second-born has strength for his beauty; when he strips
for swimming the hero shoulders and wrestler loins
Make him seem clothed. The sword: that is: loathsome disfigurements,
blindness, mutilation, locked lips of boys
Too proud to scream.
Reason will not decide at last: the sword will decide.

thought

ОБЫКНОВЕННЫЙ ФАШИЗМ


American pastor expelled from Russia in LGBT case


На этой фотографии, сделанной 18 июня 2016 года, американский пастор Джим Малкахи снят у себя дома, в Кривом Роге (Украина). Малкахи рассказал о том, что в июле 2016 года в Самаре (Россия), когда он сидел с друзьями, явилась российская полиция и арестовала его под предлогом того, что он якобы планировал совершить свадебный обряд для лиц одного пола, а спустя несколько часов ему было приказано покинуть страну. (Boris Zolotchenko/Associated Press)

By Levi Bridges | AP July 26 at 6:49 AM

МОСКВА — Джим Малкахи и несколько его русских друзей сидели, уминая печенье и обсуждая особенности мозаик римского периода, когда явилась российская полиция и забрала с собой пастора якобы за то, что он планировал совершить обряд бракосочетания для лиц одного пола. Ещё через несколько часов пастору было приказано покинуть пределы России.

Июльский арест Малкахи в Самаре связывает воедино несколько больных тем российской политической сцены: права сексуальных меньшинств, обвинения против вмешательства Запада во внутренние дела России и трудности миссионерской деятельности религиозных учреждений, не контролируемых всепроникающим государством. Этот случай привлёк к себе особое внимание из-за того, что арест пастора был заснят государственным "новостным" телеканалом НТВ, репортажи которого безукоризненно следуют в колее официальной политики Кремля.

Семидесятидвухлетний Малкахи, уроженец Бостона, вспоминает о часах, проведенных им в кутузке самарской полиции, с чувством стоического юмора. "Мне не было страшно. Скорее я чувствовал, что это испытание, ниспосланное мне свыше", - рассказал он корреспонденту АР по телефону из своей криворожской квартиры.

Малкахи занимает пост координатора по странам Восточной Европы для находящегося в Штатах религиозного объединения Metropolitan Community Churches. Эта церковь в своё время первой в Соединённых Штатах совершила свадебный обряд, обвенчав пару гомосексуалистов.

Пастор объяснил, что его церковь не занимается распространением в Европе идеи однополых браков и не пропагандирует их. И уверил корреспондента, что у него не было никаких планов совершить религиозное венчание для российских геев.

Репортаж НТВ подозревает, что Малкахи вообще не является пастором, спекулируя к тому же, что он перешёл в православие, - Малкахи это категорически отрицает. Репортёры НТВ также обвинили пастора в проведении в России религиозных семинаров и неких загадочных "церемоний для гомосексуалистов".

Недавно принятый закон запрещает миссионерам и религиозным организациям (за исключением православных) устраивать моления вне официально одобренных храмов и распространять религиозные материалы в частных домах...

Полностью читайте статью Леви Бриджеса в Вашингтон Пост

У меня вопрос к россиянам: насколько распространено в России мнение о том, что свободой совести следует пренебречь в пользу антиконституционного срастания Православия с Государством?
Pan

ВЫРАЖАЯ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ ЖИТЕЛЯМ БРЮССЕЛЯ

Летом 2014 года, после ракетных обстрелов израильских городов окопавшимися в Газе арабскими террористами, Армия Обороны Израиля вынуждена была провести операцию под кодовым названием "Нерушимая Скала" по уничтожению инфраструктуры террористов Хамаса.

Фотография, приведенная ниже, сделана летом 2014 года в аэропорту Льежа.
Выступившие в защиту мусульманских террористов жители Бельгии залили пол своего аэропорта виртуальной кровью.



В марте 2016 года виртуальная кровь, разлитая левыми защитниками террористов, превратилась в настоящую кровь бельгийцев.

Мои соболезнования.
Pan

РОМЕН ГАРИ. СТАРАЯ-ПРЕСТАРАЯ ИСТОРИЯ

Столица Боливии Ла-Пас расположена на высоте пять тысяч метров над уровнем моря. Выше не заберешься — нечем дышать. Там есть ламы, индейцы, иссушенные солнцем плато, вечные снега, мёртвые города. По тропическим долинам рыщут золотоискатели и ловцы гигантских бабочек.

Шоненбаум грезил этим городом едва ли не каждую ночь, пока два года томился в немецком концлагере в Торнберге. Потом пришли американцы и распахнули перед ним двери в мир, с которым он совсем было распрощался. Боливийской визы Шоненбаум добивался с упорством, на какое способны только истинные мечтатели. Он был портным из Лодзи и продолжал старинную традицию, прославленную до него пятью поколениями польско-еврейских портных. В конце концов Шоненбаум перебрался в Ла-Пас и после нескольких лет истового труда сумел открыть собственное дело и даже достиг известного процветания под вывеской «Шоненбаум, парижский портной». Заказов становилось все больше; вскоре ему пришлось искать себе помощника. Задача оказалась не из простых: среди индейцев с суровых плато встречалось на удивление мало портных «парижского класса» — тонкости портняжного искусства не давались их задубевшими пальцам. Обучение заняло бы так много времени, что не стоило за него и браться. Оставив тщетные попытки, Шоненбаум смирился со своим одиночеством и грудой невыполненных заказов. И тут на помощь пришёл нежданный случай, в котором он усмотрел перст благоволившей к нему Судьбы, ибо из трехсот тысяч его лодзинских единоверцев уцелеть посчастливилось немногим.

Жил Шоненбаум на окраине города. Каждое утро перед его окнами проходили караваны лам. Согласно распоряжению властей, желавших придать столице более современный вид, ламы лишались права дефилировать по улицам Ла-Паса; тем не менее животные эти были и остаются единственным средством передвижения на горных тропах и тропинках, где о настоящих дорогах ещё и не помышляют. Так что вид лам, навьюченных ящиками и тюками, покидающих на рассвете пригород, запомнится многим поколениям туристов, надумавших посетить эту страну.

По утрам, направляясь в свое ателье, Шоненбаум встречал такие караваны. Ему нравились ламы, только он не понимал отчего: может, потому, что в Германии их не было?.. Караван состоял обычно из двух-трех десятков животных, каждое из которых способно переносить груз, в несколько раз превышающий его собственный вес. Иногда два, иногда три индейца перегоняли караваны к далеким андийским деревушкам.

Как-то ранним утром Шоненбаум спускался в город. Завидев караван, он, как всегда, умилённо заулыбался и умерил шаг, чтобы погладить какое-нибудь животное. В Германии он никогда не гладил ни кошек, ни собак, хотя их там водится великое множество; да и к птицам оставался равнодушен. Разумеется, это лагерь смерти столь недружелюбно настроил его к немцам. Гладя бок ламы, Шоненбаум случайно взглянул на погонщика-индейца. Тот шлёпал босиком, зажав в руке посох, и поначалу Шоненбаум не обратил на него особого внимания. Его рассеянный взгляд готов был соскользнуть с незнакомого лица: ничего особенного, лицо как лицо, худое, обтянутое жёлтой кожей и как будто высеченное из камня: словно над ним много столетий подряд трудились нищета и убожество. Вдруг что-то шевельнулось в груди Шоненбаума — что-то смутно знакомое, давно забытое, но все ещё пугающее. Сердце бешено застучало, память же не торопилась с подсказкой. Где он видел этот беззубый рот, угрюмо повисший нос, эти большие и робкие карие глаза, взирающие на мир с мучительным упреком: вопрошающе-укоризненно? Он уже повернулся к погонщику спиной, когда память разом обрушилась на него. Шоненбаум сдавленно охнул и оглянулся.

— Глюкман! — закричал он.- Что ты тут делаешь?

Инстинктивно он крикнул это на идише. Погонщик шарахнулся в сторону, будто его обожгло, и бросился бежать. Collapse )