ПРЕСТУПНИК (из старых рассказов)

Был чудесный тёплый день ранней киевской осени. И на душе у Алика было тепло и радостно. В кармане лежала получка - девять красных, две синеньких и три рублёвки с мелочью. Дома ждали жена, сын и вкусный обед. Конец недели. Проект сдан вовремя. Завтра в гости к друзьям. Жизнь прекрасна. Тридцать – возраст удачи, любви и успеха.

Битком набитые троллейбусы шли не останавливаясь. Была пятница, все спешили побыстрее добраться домой, и толпа на площади дружно бросалась навстречу очередному троллейбусу – каждый старался оказаться первым у желанной двери.

Алику и здесь повезло: удалось одним из первых втиснуться в заднюю дверь и устроиться на задней площадке, повиснув левой рукой на хромированном поручне. В правой руке он держал портфель, прикрывая карман брюк, где лежала получка.

Троллейбус медленно полз вниз по бульвару к Крещатику. Спрессованые вместе тела пассажиров, привычных к давке, тряслись в едином странно синкопированном ритме. Было жарко, пахло немытым телом. Алик задумался о своём, глядя на проплывающие мимо каштаны и усыпляюще однообразный рисунок чугунной ограды сквера за окном.

Троллейбус остановился у памятника Ленину, и пассажиры начали пробираться к выходам. Алик вдруг почувствовал какое-то движение в правом кармане брюк. Зажатый телами, он не мог сразу повернуться, чтобы поглядеть, что там происходит, но было ясно, что кто-то пытался всунуть руку к нему в карман с деньгами. Только не паниковать, мелькнула мысль. Ты же дружинник, знаешь, как надо действовать: дай вору взять деньги, потом сразу хватай. Рука вора наконец достигла цели, и в тот момент, когда она потянулась назад, Алик перехватив портфель, быстро и крепко схватил вора за руку и удивился, услышав собственный громкий голос: “Ты что ж это, гад, в карман за деньгами полез!?” На площадке было уже посвободнее и, резко повернувшись направо, Алик увидел, что рука вора принадлежит мальчишке лет одиннадцати-двенадцати. В руке у него были зажаты вытащенные из Алькиного кармана деньги – пятёрик и три рублёвых бумажки. Он отчаянно пытался высвободиться, дёргался, как кукла, и тихим голосом бубнил одну и ту же фразу: “Дяденька, отпустите, я ничего не брал”.

Публика, выходившая из троллейбуса, не обращала внимание на происходящее. Только один старичок, из тех, которым всегда до всего есть дело, проходя мимо, бросил: “Пороть их сволочей надо, совсем распустились”, да пожилая толстая тётка посоветовала: “Сведи его в отделение милиции, это недалеко здесь на Крещатике, по левой стороне во дворе Гастронома, два квартала отсюда”.

Не выпуская руки вора, Алик стоял на тротуаре, пытаясь продумать дальнейший план действий. Сомнения боролись в его голове. С одной стороны, хотелось поскорее добраться домой. С другой, нельзя же допускать, чтобы преступники безнаказанно грабили трудящихся. Кто знает – отпустишь его, а завтра он у старушки какой-нибудь последний рубль вытащит. Нет, надо вести в отделение, пусть там милиция занимается его перевоспитанием.

Пацан всю дорогу канючил, чтоб его отпустили, что он больше честно никогда, никогда не будет, и что дома его ждёт мама. У него были большие карие глаза, как у собаки, нездорово бледная, совсем незагорелая кожа, а из носа время от времени выдувался здоровенный пузырь зелёных соплей.

Несмотря на дневной час, в отделении горели электрические лампы, заливая жёлтые стены помещения ярким ровным светом. Долго никто не показывался из внутренних служб. Наконец появился сержант и сделал знак, чтоб следовали за ним в кабинет:

– Ваше имя, место прописки, год рождения и место работы.
– Меня зовут Алексей Семёнович Бельский.
– Это по паспорту?
– По паспорту я Алексей Шлоймович, но на работе меня зовут Алексей Семёнович.

Сержант бросил быстрый взгляд из-под бровей на Алика, потом на хлюпающего носом пацана, потом снова на Алика. Ответив на все вопросы, Алик принялся рассказывать, как было дело. Милиционер, пыхтя, записывал в журнал, потом сказал подписать протокол.

Наконец сержант повернулся к вору:

– Ты, как тебя зовут?
– Боря Гриншпун.
– А отца?
– Григорий Моисеевич.
– Где отец работает?
– На Подоле, на рыбной базе, грузчиком.
– Сколько тебе лет?
– Двенадцать.
– Мамка есть?
– Есть
– Работает?
– Не-а, она больная, дома лежит.
– Это тебя родители послали по троллейбусам воровать?
– Нет, нет, пожалуйста, ничего не говорите папе, я больше никогда не буду!
– Сиди здесь, жди, щас мы с твоей семьёй разберёмся.

Сержант взял свой журнал и вышел. Пацан сидел, молча всхлипывая и размазывая по лицу грязные слёзы. Алик вроде как сто лет не курил и решил пойти узнать, где здесь можно выкурить сигарету. Он вышел в пустой коридор, огляделся по сторонам, и услыхав голоса в кабинете справа, направился туда. Из-за приоткрытой двери доносился знакомый голос сержанта:

– Во хохма, Петрович, тут один жид жидёнка привёл сдавать за воровство. В Подольском отделе говорят, что малолетка, Борух этот, рецидивист. В прошлом месяце у него уже один привод был – разбил мячом окно в квартире отставника-полковника.
– Давай оформляй его в суд для направления в колонию.
– Дак што, составим протокол и сдадим до суда родителям? Я щас на Подольскую базу звонил, отец его правда там работает. Может приехать сюда хоть через час.
– Нет, сержант, пусть жидёнок у нас тут переночует. Завтра разбираться будем.

Алик внезапно почувствовал, что его трясёт, как в ознобе. Он быстро пошёл по коридору в противоположном направлении, толкнул какую-то дверь и, оказавшись на улице, с жадностью закурил.

Надо идти домой, крутилось в голове. Ты выполнил свой гражданский долг по борьбе с преступностью. Пора домой. Жена заждалась. И сын. Деньги эти несчастные, восемь рублей, в милиции остались, наверное вещественное доказательство, хрен с ними. Пусть подавятся.

Был уже девятый час. Темнело. Зажглись фонари, и листва лип вырисовывалась кружевом на фоне беззаботно шумной толпы вечернего Крещатика. Алик медленно брёл, не замечая спешащих людей. Мозг его, как испорченная пластинка, бесконечно проигрывал одно слово: преступник, преступник, преступник.
загадочный комментарий...
видать, я написал рассказ, который озадачивает читателя
И в хороших семьях порой вырастают подонки,а иногда и наоборот.Хотя суть не в этом....
Хахла бы наверно отпустили.
насколько мне понятна личность моего героя, Алька вырос в хорошей семье.
преступника из него сделала действительность, в которой ему пришлось жить...
В повести Алик разыскал бы Боруха, помог ему стать человеком и подружился на всю жизнь. В Вашем рассказе человеком становится Алик...
первый шаг на пути очеловечивания
ваше умение проникать вглубь написанного феноменально, fe_liz !
это не повесть, потому что вариант повести был бы слюнявой ложью.
это рассказ, потому что без того, чтобы осознать себя преступником, у героя не было никаких шансов спастись самому и спасти свою семью.

в этом рассказе Алька сделал только самый первый шаг на пути к спасению.
так бывает. вроде вот она идея, а столкнешься в жизни - иначе. как говорит мой друг -душевность это человеческая.
душевность
жизнь и есть идея. эта идея осуществляется ежедневно живущим и теми, кто его окружает: идея овладела массами. бывает очень тяжело, почти невозможно высвободить своё из липкой повсеместной идеи.
и тогда, бывает, Господь посылает человеку взглянуть на себя со стороны, сверху, и если он оказывается в состояние понять, что идея ложна, тогда появляется идея лучшей, более правильной жизни...
Рассказ хороший. А выводы... А нет их. Вернее, есть один. Ведь самое страшное в Вашем рассказе - фраза:... - тут один жид жидёнка привёл сдавать за воровство...
Так и жили...
я думаю, самое страшное в этом рассказе - обыденность жизни человека, погружённого в абсолютное зло. банальность каждодневного зла. привычка жить в нём, не делая выводов и не пытаясь спастись.

спасибо за похвалу, albir !
"жид жидёнка привёл "
ох как хочется врезать за такие слова. Я женщина - мне можно. Даже мента. Злая я на такие погоны, и не важно какую национальность впишут в эту фразу.
а чо мент-то?
он тока отражает.
преступник не мент.
преступник - герой рассказа.
Маленькая девочка зимним вечером в троллейбусе ритует сниежинки на запотевшем окне. Нетрезвый гегемон на сиденье напротив долго и напряженно вглядывается в каляки и наконец изрекает: "Это что ж ты, #####, жидовские картинки рисуешь???"
спасибо
отличный рассказ, magenta_13 !
вот бы и мне так-то кратко научиться писать!
Хитрый вы, Артур. Вся мораль рассказа держится на одной детали - еврействе малолетнего карманника. В результате милиционеры проявляют по отношению к нему свой антисемитизм, читатель, испытывая к ним отвращение, а к Боруху - сочувствие, верит словам малолетнего карманника о том, что мамка больная и что он больше никогда не будет, а главный герой оказывается мерзавцем, так как сдал "своего" "чужим". А заменить национальность карманника на русского или украинца - и милиционеры отпустят его "на первый раз", антисемитизмом дыхнут уже на Алика, и будет вместо преступника - жертва.

Я, конечно, понимаю вашу идею: преступно само сотрудничество с людоедской системой. Но это уже относится к сфере морали, а не закона.
Вы правы, Роберт, я ужасно хитрый - я пишу жизнь так, как она есть, - и нет ничего фантастичней реальности!...

(достаточно трудно представить себе мораль, когда речь идёт о СССР, но - закон???... you ought to be kiddin')
Очень психологически сложный для исполнения сюжет. Явно требует большего объема, проработанности судеб, внутреннего мира Алика. Сейчас он записан как бы линейно. Даже так: записан собственно сюжет, а проработка содержания осталась за пределами записанного. Содержание равное сюжету всегда уплощает и художественность, и мысль. Но я понимаю: это написано, и развивать Вы уже ничего не будете.
Сюжет напомнил мне случай из жизни одного знакомого. В молодости он был женат на директорше магазина. Ездил уже тогда на "Волге". Вечером, как часто, заехал за ней, чтобы ехать домой. Встретила его какая-то работница, сказала: "Сейчас пойду скажу", - а он в нетерпении пошел за нею. Но шел на расстоянии. И услышал, как та работница говорит жене: "Иди, твой жиденок приехал". Жена в ответ похмыкала, мол, поняла, но ничего по поводу "жиденка" не сказала. А мой знакомый повернулся, ушел, уехал - и больше они не жили. А он - и дальше-то, собственно, и начинается рассказа, - будучи страшным блядуном, с той поры имел любовниц и женился лишь на еврейках. Насчет любовниц не знаю, а все жены оказывались "не теми", со всеми расходился со скандалами и дикими отступными и вспоминал, что хорошая жена была у него лишь та, в молодости. Но вместе с тем представить себе, что он мог бы с ней жить, помня тот случай, не мог.
Я, однако, этого рассказа не напишу, тут точно надо быть евреем.
"Евреи и комплекс Матери-Родины" - больная тема лишь для евреев давно покинутой страны.

Сюжетов на эту тему мне не занимать, Анатолий, но 38 лет жизни в Америке сняли груз боли и ненависти с моей души, и вряд ли я когда что-нибудь ещё напишу на эту тему (хотя у меня и лежит незаконченный рассказ о послевоенных годах нашей семьи...)

Чтобы перестать реагировать болезненно на слово "жид", мне пришлось перестать быть евреем в советском понимании этого слова: похерить заумные идеи ассимилированной русско-еврейской семьи и стать самим собой - без извинений и попыток кому-то нравиться или к кому-то приспосабливаться.