Arthur Kalmeyer (art_of_arts) wrote,
Arthur Kalmeyer
art_of_arts

Categories:

ВОВСИ. часть 1.

 
Записки дочери профессора Вовси, одного из "врачей-убийц" 1953 года...
http://lifshits.org/1953-LV.doc
Часть 1.

Давно хочу написать для моих детей и внуков то, что помню о жизни нашей семьи в мрачные месяцы зимы 1952-1953 года.

Сначала – коротко о моих родителях. Мой папа Мирон (Меер) Вовси родился в 1897 году в местечке Креславль (теперь это город Краслава Латвийской республики). Он был младшим из троих сыновей моего дедушки. Дедушка был относительно состоятельным человеком; он старался помогать своим родственникам и поэтому дом всегда был полон детей – племянников и племянниц. Когда все они выросли, у них сохранились удивительно тёплые родственные отношения и моё детство тоже было согрето отсветами этих чувств.

Дедушка был религиозен и довольно суров. Он даже проклял своего старшего сына за неповиновение – женитьбу на дальней родственнице-бесприданнице. Бабушка, в противоположность ему, была сама доброта. Она была готова всё отдать, чтобы помочь всем и каждому. Она едва не погибла, когда заболел туберкулёзом и умер старший сын, лишённый поддержки отца. Папа и внешне, и характером был похож на бабушку. Моё детство прошло вдали от бабушки и дедушек; и я любила, когда папа отдыхал в своём кабинете, повязать ему на голову платочек и «поиграть с ним в бабушку». Лучистые папины глаза, мягкая речь, необыкновенно добрые руки – всё это было от бабушки.

Когда дети подросли и надо было их учить, семья перебралась в Ригу. Папа поступил в немецкую гимназию, где уже учились его брат Борис и двоюродный брат Соломон (будущий народный артист СССР С.М.Михоэлс).
Папа прекрасно овладел немецким языком, что помогло ему в дальнейшем быть в курсе новейших достижений медицины, т.к. немецкая медицинская наука в 20ые-30ые годы была ведущей в мире. В 16 лет папа блестяще окончил гимназию и отправился в Юрьевский университет (теперь это в г.Тарту, в Эстонии). С ним туда поехала и бабушка – ведь он был младший и горячо любимый сын. Его так и прозвали – «студент с мамой».

Папа мечтал стать математиком или физиком; и, наверное, стал бы успешно заниматься точной наукой. Но на этих факультетах были очень суровые ограничения приёма евреев и он поступил на медицинский, где ограничения были менее жесткие. Иногда он, шутя, говорил, что «врачом стал невольно, по недоразумению».

Вскоре грянула I Мировая война и Юрьевский Университет перевели в Воронеж. Многие папины друзья уехали туда продолжать учёбу, а папа отправился в Москву, где поступил на медицинский факультет Московского Университета, на тот самый курс, который в 1919 году оказался первым советским выпуском врачей. Весь курс по окончании учебы ушёл в Красную Армию на фронты гражданской войны. Папа был направлен на Западный (польский) фронт, где прослужил около двух лет, до конца войны. По возвращении в Москву он стал работать в терапевтической клинике под руководством профессора М.О.Вихерта, которого высоко ценил и глубоко чтил. Здесь же работали доцент Д.Д.Плетнев и ассистент В.Н.Виноградов, которые вскоре стали известнейшими московскими профессорами. Их судьбы оказались связаны с тем, что произошло с папой в 1952 году, о чем я расскажу дальше.

В этой клинике папа встретил свою бывшую однокурсницу Веру Дворжец, с которой был едва знаком. Она стала врачом на год позднее остальных, в 1920 году, из-за того, что во время студенческой практики в сыпнотифозном отделении заразилась и очень долго тяжело болела.
Когда ей сказали, что в клинике появился Мирон Вовси, она сначала не могла его вспомнить, а потом воскликнула: «А, это тот, лопоухий!» Несмотря на такую «прохладную» аттестацию, в сентябре 1923 года они поженились. Поселились в маминой комнате, в большой коммунальной квартире в Ржевском переулке, что в районе Арбата. Там я и родилась в 1925 году. Мама решила, что из-за дежурств ей будет трудно работать лечащим врачом и она перешла на работу в биохимическую лабораторию.

Одновременно с практической работой и папа, и мама занимались научными исследованиями. В 1927 году папу послали на стажировку в Германию, а в 1928 году – маму. Правда, папа возвратился оттуда с таким заключением: «Самое главное – надо больше работать самому, у себя в библиотеке». Сейчас, когда наша страна и наша наука стали открыты для общения со всем миром, до боли обидно за таких людей, как папа, которые могли бы больше черпать из достижений мировой науки, приносить большую пользу своим больным и наиболее достойно представлять нашу страну в мире. Только в самом конце его жизни, во время хрущёвской оттепели ему в минимальной степени это удалось.

А тогда, в 1935 году папу пригласил работать к себе на кафедру в Центральном Институте Усовершенствования врачей (ЦИУ) профессор А.Ф.Гетье. Он был уже очень пожилым и больным человеком и искал себе преемника. Через год папа защитил докторскую диссертацию и Гетье сказал, что теперь он может спокойно передать кафедру в надежные руки.
Эта кафедра и терапевтическое отделение в самой большой московской больнице имени С.П.Боткина, где кафедра базировалась, стали для папы основным и любимым местом приложения сил и знаний до последних дней его жизни.

Постепенно росла его известность в Москве как прекрасного лечащего врача. Это происходило не только благодаря его широким знаниям и удивительной интуиции, но и благодаря его человеческим качествам. Он был добр, деликатен, сочувствовал чужой боли, сопереживал душевным страданиям пациентов и их родственников. Про него говорили, что даже безнадежным больным он приносил облегчение, а их родным давал уверенность, что сделано все возможное. Он не умел отказывать тем, кто обращался за помощью, и из-за этого часто попадал в неловкое положение: он был страшно перегружен, то и дело опаздывал или заставлял себя ждать. У дверей нашей квартиры и у калитки дачи его постоянно поджидали больные или их родственники, уверенные в том, что надо только с ним поговорить, и он не откажет…

Кроме лечебной работы, он еще был главным редактором журнала «Клиническая медицина», членом редколлегий некоторых энциклопедических изданий, членом президиума Московского и Всесоюзного обществ терапевтов, и т.д., и т.п.

В 1949 году он был избран действительным членом Академии Медицинских Наук.
На фоне всей этой большой работы, в начале 30х годов папа стал консультантом в некоторых лечебных учреждениях, где лечились высокопоставленные пациенты – работники Центрального Комитета коммунистической партии, правительства СССР и Союзных республик, руководители иностранных коммунистических партий. Эти лечебные учреждения в домашнем просторечии именовались Кремлёвской больницей и Кремлевской поликлиникой, а иногда еще проще – «Кремлевкой». Работа там была не только ответственной, как всякая работа хорошего врача, но еще и ужасно нервозной. Вся эта работа проходила под неусыпным наблюдением ЧК-НКВД-МВД-МГБ. В разные годы это именовалась по-разному и методы изменялись, но суть дела оставалась одной и той же.

Сталинские репрессии всё усиливались. Исчезновения пациентов, с которыми уже успевали сложиться добрые отношения, превращались каждый раз в личную драму и для врачей. Время от времени, при проведении устрашающих политических процессов, предъявлялись самые невероятные обвинения и лечащим врачам (как, например, по поводу смерти Максима Горького). И на врачей обрушивалась такая же жестокая и несправедливая кара, как и на политических деятелей.
Я была молода и в то время не вполне понимала, что угроза подобной участи постоянно витает и над нашим домом.

Летом 1941 года началась Отечественная война. Как раз накануне папа собирался поехать со мной в Латвию, навестить 80-летнего отца, моего дедушку; но по случайному стечению обстоятельств наш отъезд отложился на неделю. И это нас спасло – как стало известно после окончания фашистской оккупации, дедушка был убит сразу, а папин брат с семьей провели более двух лет в гетто и были уничтожены перед приходом Красной Армии.

Вскоре после начала войны возникла необходимость организации терапевтической помощи раненым и больным военнослужащим. Опыт предыдущих войн, в том числе и финской кампании 1940 года, показывал, что очень велики потери от осложнений после ранений, от обострения хронических заболеваний, обморожений, инфекционных болезней. И тогда, помимо существовавшей должности Главного хирурга Красной Армии, были учреждены должности Главного терапевта и Главного инфекциониста.

Начальник Военно-Медицинского Управления Красной Армии Е.И.Смирнов назначил папу на должность Главного терапевта. В своей книге он подробно описал, как решил этот вопрос по совету ленинградского профессора Г.Ф.Ланга.

Папа прослужил в этой должности до конца II Мировой войны, включая войну с Японией в 1945 году, и еще несколько послевоенных лет. Ему было присвоено звание генерал-майора медицинской службы. Он был награждён рядом орденов. В течение всей войны он много ездил по фронтовым и тыловым госпиталям, занимался расстановкой врачебных кадров, обобщал итоги лечебной работы, проводил научные конференции и организовывал дополнительное обучение военных медиков. Кроме того, приходилось лечить и многих военноначальников, в том числе маршалов Б.М. Шапошникова, Г.К.Жукова, А.М.Василевского, И.Х.Баграмяна и многих, многих других.

При всей внешней мягкости, папа был внутренне сильным человеком; особенно это проявилось во время его последней, мучительной и безнадёжной, болезни. Наверное, эта сила опиралась на его мудрость и высоту духа.

Расскажу ещё немного о маме. Благодаря тому, что они с папой на протяжении ряда лет учились и работали вместе, круг их знакомств и интересов был в значительной степени общим. Мама была способным врачом и в жизненных ситуациях очень правильно принимала медицинские решения; но никаких должностей, выше заведующей лаборатории, не занимала и не стремилась занимать. У неё были хорошие организаторские способности, что проявилось, например, в создании большой межгоспитальной лаборатории в г.Омске, где мы находились в эвакуации во время Отечественной войны; в этом городе было большое число госпиталей и мама организовала, можно сказать, на пустом месте всё необходимое: собрала оборудование, обучила персонал и обеспечила квалифицированное обследование большого количества раненых и больных.

После войны мама ещё некоторое время работала под Москвой в госпиталях, в которых долечивали раненых, а с появлением внука занялась только домашними делами.

У мамы был довольно трудный характер, от чего больше страдала она сама. Она делала много добра людям, но сама о себе говорила, что у нее «от любви до ненависти – один шаг» и могла вычеркнуть из своей жизни даже близких людей. От её жесткого характера часто страдали и мы, члены семьи, несмотря на то, что она вкладывала все силы в поддержание дома, в воспитание моё и внуков.

Тяжелейшие испытания 1952-53г.г. мама прошла мужественно. Для неё они были особенно мучительными потому, что она проходила их, зная всю глубину произошедшей катастрофы, чего не знали даже главные действующие лица этой драмы.

Мама пережила папу на 19 лет. Она ещё долгое время, живя в Москве, делала добрые дела папиным именем не для себя, а для других, и тем оставила о себе добрую память.
Последние три года её жизни были мучительны – в 80 лет она сломала ногу и уже не смогла подняться.

Папа и мама похоронены в Москве на кладбище старого крематория, у стены Донского монастыря. На могиле стоит памятник из черного мрамора с бронзовым барельефом – портретом папы, который очень удачно выполнил по маминому заказу скульптор И.М.Чайков.

Когда я теперь вспоминаю своих родителей, стиль их жизни и поведения на протяжении многих лет, мне кажется, что, независимо от папиного положения профессора, генерала, академика, это всегда была скромная и трудовая жизнь. Семья была обеспечена необходимым, но потребности в излишнем не было никогда. Папа лишь изредка позволял себе покупку красивых старинных вещей, которые считались в то время «старьем» и ценились недорого. К тому же, у него не было свободного времени, чтобы заниматься этим серьезно.

Мама в молодости была красивой женщиной, но не увлекалась нарядами и не любила украшений.

Папа отдыхал однообразно – почти ежегодно ездил в Кисловодск, в один и тот же санаторий для ученых. Мама обычно проводила отпуск на даче. Только дважды мы ездили втроем на юг, да и то папа там консультировал больных, чтобы ему разрешили поселить с собой «ребёнка» (мне было 12 и 13 лет). Папин отпуск обычно прерывался, либо оканчивался раньше срока из-за болезни какого-нибудь важного начальника или члена его семьи. Да и выходные дни на даче редко удавалось провести спокойно – внезапно у ворот появлялась машина и увозила папу к больному.

Папа и мама любили классическую музыку; они были в добрых отношениях со многими замечательными музыкантами и артистами, но редко могли воспользоваться приглашениями на самые соблазнительные концерты и спектакли. Папиными пациентами были Д.Ойстрах, Л.Коган, С.Рихтер, Э.Гилельс, Г.Уланова, В.Качалов, В.Пашенная и многие, многие другие. Зато каждый состоявшийся семейный поход в театр или концерт становился большим праздником, памятным на всю жизнь.

Я прожила в доме родителей до 1948 года, до окончания учебы на физическом факультете Московского Университета. Ещё учась на втором курсе, я познакомилась с Анатолием Львовичем Лифшицем. Наша встреча произошла в незабываемый день – 9го Мая 1945 года, в День Победы. Популярный тогда фильм назывался «В шесть часов вечера после войны». Именно в этот день моя подруга Эдя Лифшиц привела к нам в гости своего брата, только что приехавшего в первый послевоенный отпуск. В семье его звали библейским именем Товий или Това. Наши мамы были дружны в ранней молодости, когда росли в г.Уфе. Потом семья Лифшиц уехала в Киев, а моя мама – в Москву; и я знала только их дочку Эдю, которая до войны иногда приезжала в Москву на каникулы. В начале войны квартира в Киеве сгорела, семья Лифшиц поселилась в Москве; Эдя училась в Медицинском институте и мы дружили целыми студенческими компаниями. Её брат был бравый офицер, прошедший всю войну на кораблях действующего Северного флота. Служба была тяжелая, было пережито много горя и потерь, и голова его в 27 лет была наполовину седой. Через два года, в 1947 году мы поженились. В 1949 году я, окончив Университет, уехала от родителей в холодный незнакомый Ленинград, где муж тогда учился в Военно-Морской Академии. Мы поселились в одной большой комнате коммунальной квартиры в доме на задворках великокняжеского дворца на улице Халтурина (теперь снова Миллионной). Здесь родились и выросли наши дети, здесь прошли лучшие годы нашей жизни, здесь мы пережили немало горьких дней – словом, Ленинград – Петербург стал родным и любимым городом. Мы тут уже больше 50 лет и хотелось бы дожить здесь оставшееся в запасе время...

Перейду к рассказу о событиях зимы 1952-53 года. Когда эта зима миновала, то память о ней наложила свой отпечаток на всю дальнейшую жизнь. Изменилось мироощущение, по-иному определилась шкала ценностей в самых разных жизненных ситуациях...

Сейчас, когда позади остались годы Горбачевской перестройки, когда открылись архивы и рассказано так много горького и трагического о сталинском времени, мой рассказ будет лишь небольшим и очень личным дополнением к этой картине.

Жизнь нашей семьи в предшествующие годы действительно проходила на фоне общей тревоги, которая висела над всеми, касалась в разной степени многих, но не все это ощущали и понимали.
С одной стороны эта тревога была связана с постоянными политическими преследованиями в тридцатые – сороковые годы любой формы свободомыслия.

С другой стороны, в стране, которая только что победила фашизм с его теорией и практикой истребления еврейского народа, как ни странно, возникла политика государственного антисемитизма. Стали организовываться гонения на деятелей науки и искусства, прикрытые лживым лозунгом «борьбы с космополитизмом» и направленные в основном против евреев. Резко осложнились проблемы поступления в учебные заведения и на работу.

Для нашей семьи тяжелым ударом стала гибель папиного двоюродного брата Соломона Михайловича Михоэлса (свой сценический псевдоним он взял в память отца – Михоэла Вовси, родного брата моего дедушки Симона).

С детских лет Соломон Михайлович был для папы старшим и мудрым другом.
Его большие успехи в создании Еврейского театра в Москве, потрясающая драматическая игра (особенно в ролях короля Лира и Тевье - молочника), блестящий ум, широчайшая образованность были предметом гордости и восхищения для папы. Звание народного артиста СССР и руководство Еврейским Антифашистским Комитетом были им по праву заслужены. В 1943 году он от имени этого Комитета поехал в США и там, выступая на антифашистских митингах и встречаясь с выдающимися деятелями, сумел собрать огромное количество денег для закупки оружия и другой помощи в пользу Красной Армии.

Но и беды семьи Соломона Михайловича (ранняя смерть жены, гибель в огне рижской синагоги его сестры, болезни детей) были для папы его собственной болью и заботой.

В январе 1948 года Соломон Михайлович поехал в Минск для просмотра спектаклей, выдвинутых на соискание Сталинской премии (т.к. он был членом Комиссии по присуждению этих премий). 13го января в Москву пришло известие о его «гибели в автомобильной катастрофе». Папу срочно вызвали из Ленинграда, где он был тогда. Мы с ним встречали на ледяном Белорусском вокзале в Москве страшный гроб и папа проводил его к профессору – паталого-анатому Збарскому, который должен был подготовить тело для панихиды. Немногие близкие, присутствовавшие при этой тягостной процедуре, поняли, что никакой аварии не было. Была сломана рука (результат борьбы) и проломлен висок; было ясно, что произошло убийство. Но никто не смел об этом говорить; молчал и папа… Несмотря на это у нас дома с самого начала считалось, что Соломон Михайлович убит. Лишь после опубликования записок Светланы Аллилуевой стало известно, что это убийство выполнено по прямому указанию Сталина силами КГБ. Ещё позднее, во времена М.С.Горбачёва, был опубликован и служебный доклад о выполнении этой «ликвидации», (как это в докладе именовалось), где точно указывались место и ответственные исполнители.

Ровно через год после гибели С.М.Михоэлса, в январе 1949 года были арестованы другие члены Еврейского Антифашистского Комитета. Среди них были заслуженный артист В.Зускин, ставший руководителем Еврейского театра, главный врач больницы им.Боткина Б.Шимелиович, академик Академии Наук СССР физиолог Лина Штерн, поэты Лев Квитко и Перец Маркиш, и другие, многие из которых были папиными знакомыми и пациентами. Об их судьбе долгое время после ареста ничего не было известно и лишь после прекращения «дела врачей», о котором я дальше пишу, в 1953 году родственники получили официальные извещения о гибели этих людей и об их посмертной реабилитации. Спустя много лет из материалов открывшихся архивов КГБ стало известно о том, что все они, кроме Л.Штерн, были расстреляны 12 августа 1952 года. Почему Л.Штерн была вычеркнута из этого трагического списка расстрелянных, а была «только» выслана в Среднюю Азию, неизвестно. Она была уже очень стара и больна, когда после смерти Сталина была освобождена из ссылки, возвратилась в Москву и даже пыталась наладить работу своей академической лаборатории. Я помню Лину Соломоновну, когда она в Кисловодске в 1937 году брала с собой на прогулки меня, двенадцатилетнюю девочку. Естественно, что уже тогда она мне казалась очень старенькой. Она умерла в Москве в 1968 году.

Происходили аресты и среди людей, никакого отношения к каким-либо политическим организациям не имевших. Серьезным предупреждением о надвигающейся опасности были аресты среди врачей Кремлёвской больницы, с которыми папа был весьма близок и по работе, и в чисто человеческом плане.

Так, в декабре 1951 года был арестован профессор Я.Г.Эттингер, которого папа высоко ценил, часто консультируясь с ним в тяжёлых случаях. Папа, суеверно относившийся к лечению членов своей семьи, не брал на себя, такую «ответственность» и, когда я подростком тяжело заболела, водил меня к Якову Гилярьевичу. Правда, папа всегда с опаской относился к манере Якова Гилярьевича громко пересказывать услышанные им новости из передач всяких «вражеских голосов» и новости, прочитанные им в столь же «опасных» газетах. Эттингер прекрасно владел иностранными языками. Его нисколько не смущало присутствие при этих разговорах окружающих случайных слушателей. Так что его арест в условиях тогдашней жизни был как-то объясним.
В 1952 году была арестована близкая знакомая нашей семьи Е.Ф.Лившиц. Она была вдовой талантливого профессора М.А.Лясса, который во время Отечественной войны был главным терапевтом Карельского фронта; после войны он начал очень успешно работать в Московском главном госпитале и активно занимался обобщением итогов работы военных медиков. Но весной 1946 года, будучи ещё совсем молодым человеком, он скоропостижно скончался. Папа, вызванный Евгенией Фёдоровной, не успел даже доехать до их близко расположенного дома. Для папы это была горькая потеря, т.к. Мирон Акимович был и прекрасным врачом, и блестящим, остроумным и мудрым человеком. С сыном Евгении Фёдоровны и Мирона Акимовича Федей я была дружна с раннего детства. Мы учились в одной немецкой «группе», потом в одной и той же арбатской школе. И студенческая компания у нас была общая. Смерть Мирона Акимовича была первой среди людей, около которых я выросла. И поэтому для меня она была большим горем.

Евгения Фёдоровна была блестящим детским врачом. То, что она была главным консультантом моей мамы, мам всех моих друзей, а потом и нашим консультантом, когда мы обзавелись своими детьми – это как-то само собой разумелось. Она была очень решительна и тверда в своих указаниях, и я хорошо помню моменты, когда она моего папу-академика строго отстраняла от вмешательства в свои действия, справедливо считая, что «чувства дедушки» не должны учитываться при лечении ребёнка.

Евгения Фёдоровна работала в Кремлёвской больнице, где у неё был самый серьезный контингент больных. Она лечила Светлану Аллилуеву и Светлану Молотову (которые были приблизительно моими ровесницами), детей Василия Сталина и многих, многих других. Всех этих детей, лишённых многих радостей обыкновенного детства, она не только лечила, но и искренне жалела, опекала, согревала. И вот такой прекрасный врач без всяких объяснений в одно мгновение исчез из московской жизни. Целью этого ареста, как выяснилось много позднее, было получение обвинительных материалов против других кремлёвских врачей. По-видимому, Евгении Фёдоровне предназначалась та роль, которую потом сыграла врач Лидия Тимашук. Но Евгения Фёдоровна не поддалась ни на какие провокации следователей, хотя это стоило ей огромного физического и психологического напряжения.

Наступил такой момент, когда её поместили в психиатрическую больницу, где она на протяжении нескольких месяцев подвергалась «лечению». Но она поняла, что последствием такого «лечения» может стать полная гибель личности. Она объявила, что выздоровела, и была возвращена снова в тюрьму, снова к «своему» следователю.

Так как Евгения Фёдоровна не числилась в списке арестованных по «делу врачей», то при их реабилитации она не попала и в список освобождённых. Репрессивная машина продолжала вертеться и Евгения Фёдоровна в конце апреля (!!!) 1953 года была приговорена к пяти годам ссылки за «антисоветскую пропаганду». В то время, как все врачи уже были на свободе, она была отправлена в лагерь. И Феде пришлось ещё добиваться её освобождения. Он описал трагический путь своей мамы в книге «Последний политический процесс Сталина», изданной в Израиле в 1998 году.
После возвращения в Москву Евгения Фёдоровна стала лечить детей с присущей ей энергией. Я обязана ей спасением в 1957 году моего младшего сына Миши, который в возрасте пяти месяцев заболел тяжелейшим коклюшем. Я примчалась с больным крошечным ребёнком из Ленинграда в Москву. У папы сразу стала читать Медицинскую Энциклопедию и узнала, что смертность таких больных детей в возрасте до одного года более 90 процентов. Благодаря опыту и решительности Евгении Фёдоровны ребёнок был спасён. Она сумела помочь ещё многим, но весной 1962 года скончалась от скоротечно развивавшейся опухоли головного мозга.

Такими были обстоятельства и настроения к моменту, когда обычная тревога приобрела форму угрозы.

В дни ноябрьских праздников 1952 года я, по установившейся традиции, приехала из Ленинграда в Москву к родителям с трехлетним сыном Боренькой.

На следующий день мой папа, вечно занятой и замученный необходимостью «лечить всю Москву» (как в сердцах говорила мама), вдруг предложил мне пойти погулять. Я с радостью согласилась и мы отправились, оторвавшись от вечно звонившего телефона, по старому привычному Арбату, через Арбатскую площадь, в сторону Кремля, по улице Калинина. Ни Нового Арбата, ни Калининского проспекта ещё не было. (Родители жили тогда в старинном Серебряном переулке, между Арбатом и Большой Молчановкой. Там прошли мои школьные и студенческие годы.) Когда мы с папой уже проходили мимо Ленинской библиотеки, как раз напротив Кремлевской больницы, папа сказал мне: «Знаешь, на днях арестован Петр Иванович Егоров. И был очень странный юбилей Владимира Никитича Виноградова». Странность этого юбилея состояла в том, что он прошёл очень тихо, без всяких наград и приветствий. Вся медицинская Москва прекрасно знала, что именно профессор Виноградов является личным врачом Сталина и именно в силу этого, а не за свои действительно выдающиеся качества диагноста, целителя и преподавателя, он обычно бывал особо отмечен, награждён и обласкан.

Я поняла, что папа очень взволнован, так как с обоими этими людьми он был тесно связан и деловыми, и личными отношениями на протяжении многих лет.

Как я писала выше, вернувшись в 1921 году с гражданской войны, папа стал ординатором терапевтической клиники, которой последовательно руководили профессора М.О.Вихерт, Д.Д.Плетнев и В.Н.Виноградов. И именно их он справедливо считал своими учителями. М.О.Вихерт очень рано умер. Д.Д.Плетнев был обвинен в неправильном лечении А.М.Горького, осужден во время одного из политических процессов 30х годов и судьба его долгие годы была неизвестна. Но с В.Н.Виноградовым постоянно продолжались встречи на консилиумах, на заседаниях в редколлегиях журналов и, особенно, на собраниях Московского и на съездах Всесоюзного Общества терапевтов.
А с П.И.Егоровым папа сотрудничал во время Великой Отечественной войны. Петр Иванович был Главным Терапевтом Западного, а позднее Ленинградского фронта. А 1943 году он стал заместителем Главного Терапевта Красной Армии, т.е. папиным заместителем и помощником. В 1947 году он стал начальником 4го Главного Управления Минздрава СССР, к которому принадлежали Кремлевская больница и поликлиника. Большинство участников последовавшей вскоре драмы «дела врачей» 1952-53 гг. в той или иной степени работали в этих учреждениях.

Эти оба папиных сообщения встревожили меня, но всю трагичность последствий я, конечно, не могла оценить. Через несколько дней я поняла, что эта «прогулка» и этот разговор были папиной попыткой предупредить меня и как-то морально подготовить к тому, что неотвратимо надвигалось на нас, и чьё страшное дыхание папа, при своем уме, чуткости и жизненном опыте, не мог не ощущать заранее...

Мы с папой возвратились домой в Серебряный переулок. По обыкновению, вечером к нам пришли наши родные, соседи, друзья – мой приезд из Ленинграда всегда собирал их в нашем доме. Через весьма короткое время гостеприимным хозяевам – моим родителям предстояло узнать, что в этот день был зафиксирован не только список гостей, но и всё, что говорилось за праздничным столом. Как оказалось, такие сведения собирались постоянно и впоследствии на них строились самые невероятные домыслы и толкования.

Праздничные ноябрьские дни 1952-го года быстро миновали и я с Боренькой уехала домой в Ленинград, увозя в душе смутную тревогу. Жизнь пошла своим чередом. Я отправилась на работу в свой ВНИИ Телевидения, а вечерами возобновились бесконечные домашние заботы...

Но уже 12-го ноября грянул гром: мама позвонила из Москвы по телефону и сказала, что накануне папу арестовали. В ответ я могла только твердить: «Береги себя, держись ради меня и Бореньки! Ради меня и Бореньки!…» Она осталась совершенно одна, в опустевшей квартире, вдали от нас, без всякой надежды…

В ту же ночь был арестован Борис Борисович Коган, с которым папа в молодые годы работал в одной клинике, а позднее был связан работами в медицинских журналах, в редакции Энциклопедии, в Кремлевской больнице и поликлинике. С семьей Бориса Борисовича мы были связаны самыми дружескими отношениями: мама – с его женой Асей Ивановной, а я – с его детьми Ладой и Леней. Эта дружба прошла с нами до последних дней Аси Ивановны, моей мамы и Лады, и продолжается сейчас в памяти Лёни и моей.

Аресты профессоров – врачей продолжались и в декабре 1952 года, и в январе-феврале 1953 года. Количество пострадавших врачей и их семей всё возрастало вплоть до начала марта, т.е. до самой смерти Сталина.

Кроме ужасной тревоги за судьбу папы и мамы, над нашей младшей семьёй нависла вполне очевидная угроза. Това был офицером военно-морского флота и преподавал в это время в Военно-Морской Академии. Арест моего папы неминуемо означал увольнение из флота и лавину других неприятностей, в том числе невозможность устроиться на гражданскую работу, имея «запятнанную» анкету, да ещё в самый разгар антисемитской кадровой политики, деликатно именуемой «борьбой с космополитизмом».

Для меня возможность работать дальше в Институте телевидения также становилась маловероятной, хотя мы занимались совершенно открытой тематикой - разработкой аппаратуры для телецентров страны. При поступлении на работу в наш Институт со всех бралась подписка о том, что «при изменениях в анкетных данных» мы обязаны об этом сообщать в отдел кадров. Имелись ввиду именно такие «изменения». То есть после маминого звонка я была обязана пойти в тот самый отдел кадров, через который с таким трудом 3,5 года назад пробилась на работу, и сделать заявление, после которого меня неминуемо выбросят вон.

За три года я уже кое-чему научилась в области телевидения и даже рискнула как раз осенью 52го года поступать в аспирантуру. Экзамены по телевидению и немецкому языку я сдала на «пятёрки», а вот основы марксизма-ленинизма были непреодолимы – неугодным ставилась «тройка», что означало непригодность к научной деятельности.

И вот, во время обеденного перерыва я отправилась в отдел кадров. Мы работали тогда в здании бывшего Училища Правоведения, на углу набережной Фонтанки и улицы Чайковского. ( В этом здании прошли юные годы многих выдающихся юристов, а также несостоявшихся юристов – писателей И.С.Аксакова и В.К.Арсеньева, поэта А.Н.Апухтина, композиторов П.И.Чайковского и А.Н.Серова, братьев В.В. и Д.В.Стасовых и многих других.)

Путь от парадного подъезда, выходившего на Фонтанку, за угол до бокового входа в здание (со стороны улицы Чайковского) я прошла на негнущихся ногах, и об этом пути на свою «малую Голгофу» я вспоминала через 40 лет, когда шла по скорбному пути Христа в Иерусалиме.
Разговор с начальником отдела кадров прошёл на удивление корректно. Он сказал, что я должна подать записку об аресте отца и могу идти в лабораторию – работать. Больше никому я не обязана сообщать о случившемся.

В ближайший выходной день я поехала в Москву, к маме. Но с вокзала побоялась идти прямо домой на Арбат. Поехала к своей школьной подруге Асе Суворовой, считая, что ей моё появление не принесёт неприятностей. Парадокс нашего сознания! У Аси года за два до этого была арестована мама – Надежда Григорьевна Антокольская. Она работала редактором (корректором) в газете. Её вина состояла в том, что в какой-то статье неправильно поставленная запятая исказила политический смысл фразы. Спустя много лет в кинофильме «Зеркало» я увидела подобный эпизод и ужас охватил меня…

Приехав к Асе и позвонив домой, в Серебряный переулок, я убедилась, что мама дома и я могу отправиться к ней.

Я нашла её одну, в нашей разорённой квартире. Папин кабинет был опечатан. В той комнате, где прошло моё детство, а позднее была столовая, мама в меру своих сил навела какой-то порядок. Как выглядели комнаты сразу после обыска, я смогла увидеть через несколько месяцев, когда приехала сюда после возвращения родителей. Папин кабинет был только что распечатан. Содержимое письменного стола и многочисленных книжных шкафов было разбросано повсюду...

При аресте папу спрашивали, где у него спрятаны деньги и картины. Из этого он понял, что к нему пришли те же люди, которые арестовывали В.Н.Виноградова, ибо у В.Н. была хорошая коллекция картин – подлинных произведений крупных русских художников, которыми папа восхищался, бывая у Владимира Никитича. А тот, как истинный коллекционер, делился с папой радостью по поводу очередного удачного приобретения.

Что касается денег, то папа выдвинул средний ящик письменного стола и показал на гору квитанций. Это были почтовые переводы, которые папа регулярно посылал внучатому племяннику – сироте, племяннице студентке-медичке и другим нуждавшимся в помощи людям. Я очень хорошо помню папин жест, когда он с легкостью извлекал из карманов пиджака или брюк деньги, как только к нему обращались с просьбой. Родители никогда ничего не копили. После папиной смерти остались три сберегательные книжки, где на счетах хранилось порядка трёхсот рублей.

При аресте все вещи были описаны. Маме оставили её одежду и часть посуды, так что в течение следующих двух месяцев полного безденежья, она смогла продать свой единственный обеденный сервиз, а также рыбный сервиз, подаренный мне папой, когда я выходила замуж. Я его не забрала с собой в Ленинград, т.к. в нашей единственной комнате его негде было хранить; а в эти тяжелые времена он безвозвратно «уплыл».

(продолжение следует)

Для комментариев открыта Часть 4 этого документа:
http://art-of-arts.livejournal.com/262705.html

Tags: Россия, евреи
Subscribe

  • ИЗРАИЛЬ, О КОТОРОМ ВЫ НЕ ХОТИТЕ ЗНАТЬ

    "все нормальные люди давно разошлись, а мы пили по очереди из фляжки и орали «Народ Израиля жив»" ЭСТЕР, КРАСНЫЙ ЦВЕТ * * * Здравствуй, папа!…

  • ЗНАКОМЬТЕСЬ: РОИ ХЕН. ИНТЕРВЬЮ.

    «ЧТЕНИЕ НЕ ДЕЛАЕТ ЛЮДЕЙ УМНЕЕ» Диалог c Рои Хеном – о книгах, чтении и русских в Израиле – на русском языке Автор: Виктория Паршкова 08.05.2018…

  • ОТВЕТ ИЗРАИЛЬСКОМУ ДРУГУ

    Начну с переписки, породившей этот текст: M: Артур, я периодически спорю (по большей части, мысленно) с Вашей оценкой деятельности Трампа. Вот…

Comments for this post were disabled by the author