Arthur Kalmeyer (art_of_arts) wrote,
Arthur Kalmeyer
art_of_arts

Categories:
  • Music:

Перевод из Уоллеса Стивенса: ВОСКРЕСНОЕ УТРО

 
Это совсем новый для меня опыт перевода - я никогда прежде не переводил стихов, о которых по-честному можно написать: переводчик понятия не имеет, что хотел сказать автор своим произведением.
Тем не менее, это стихотворение настолько красиво и интересно написано, что мне ужас как захотелось перевести его на русский... и дать возможность читателям рассказать старому дурню, о чём здесь идёт речь...

ВОСКРЕСНОЕ УТРО

I

Привычность пеньюара, поздний кофе
И апельсины в освещённом солнцем кресле,
Зелёная свобода какаду на коврике –
Смешались для того, чтоб растворить
Святую немоту древнейшего из жертвоприношений.
Она как будто спит, но чувствует во тьме
Неотвратимость старой катастрофы,
Когда недвижность затемняет отраженья света.
Апельсинный аромат и зелень ярких крыльев
Вдруг видятся приметами процессии умерших,
Несущейся беззвучно над морским простором,
А день растянут безмерной водной гладью,
Замершей под сонными ногами,
Отсюда дале, через море, в молчанье Палестины,
Где правят кровь и гроб Господен.

II

Зачем ей отдавать свои богатства мёртвым?
И что есть чудо, если для него
Есть место лишь во снах и молчаливых тенях?
Ей ли не отыскать в комфорте утреннего солнца,
В зелёных крыльях, в апельсинном аромате,
В любом бальзаме или прелести земной
Того, что можно сохранить как мысль о Небе?
Чудеса должны бы жить внутри самих себя:
Страстями гроз, печалью снегопада,
Тоскою одиночества и необузданным
Восторгом расцветающего леса; порывом чувств
На залитой ночным дождём осенней тропке;
Все радости, вся боль воспоминаний,
Вершина лета и отверженность зимы –
Такими мерками лишь мерять её душу.

III

Юпитер среди туч рождён, не так, как люди,
Не вскормлен грудью матери. Не сладкие земные соки
Породили гигантские движенья мысли мифа.
Королём ворчливым, он среди нас ходил,
Величественный, среди стад своих,
Пока потоки девственные крови, сливаясь с небесами,
Не принесли такого искупления желаний,
Что даже паства распознала ту звезду.
Неужто наша кровь напрасна? Или, может быть,
Ей суждено теперь стать кровью рая? Суждено ли
Земле повсюду превратиться в новый рай,
Где небо будет дружелюбнее, чем прежде,
Частично сотканным из боли, частью – из труда,
Ещё из славы и из нескончаемой любви,
А не из голубого безразличья, что разделяет нас.

IV

Она сказала: “Я спокойна, когда разбуженные птицы
До вылета в туманные поля испытывают этот мир,
Расследуя реальность;
Но если вдруг все птицы улетят, и теплота полей
Не возвратится больше, тогда – что станет с раем?”
В этом нет намёка на пророчество,
Нет ни химер старинных на могилах,
Ни золотого подземелья, ни острова мелодий,
Что духи называть могли бы домом,
Ни воображаемого юга, ни туманной пальмы
Вдали на холме неба, подверженной
Апрельским зеленям; или которой предстоит
Подобие воспоминанья о пробужденье птиц,
О том, как она жаждала июня – вечера, преображённого
Внезапно остриями ласточкиных крыл.

V

Она сказала: “Принимая мир, я чувствую ещё
Нужду в каком-то неуничтожимом чуде.”
Смерть – мать всего прекрасного; и потому
Лишь ей доступно воплощение мечты
И исполнение желаний. Она бросает перед нами на пути
Листов опавших символ умиранья,
Усыпает ими тропу отчаянья, и много троп других,
Где раньше бронзовые трубы пели о триумфе, о любви
И где о нежности нам шорохи шептали.
Это она заставила дрожать под солнцем ветви ивы
Над девами, приговорёнными к сиденью,
Уставившими взгляд в траву перед собой.
Ей повинуясь, юноши послушно громоздят
Всё больше слив и груш на никому не нужную тарелку,
А девы пробуют – и удаляются бесстрастно по завалам листьев.

VI

Но разве нет в раю замены смерти?
Разве созревший плод не падает на землю? Или руки
Судьбы висят, как гири в совершенных небесах,
Без изменений, так похожие на бренную планету,
С венами рек, как наша речка здесь, текущая к морям,
Которых ей не суждено найти, с пологим берегом,
Которого не суждено коснуться спазме боли?
Зачем сажать в прибрежной полосе грушевые деревья
И приправлять пустынный берег ароматом слив?
Увы, они развесили зачем-то наши флаги
И демонстрируют свои шелка в полуденной жаре,
Пощипывая струны унылых лютней!
Смерть – мать всей красоты и мистики,
Лишь в горящем чреве её мы можем различить
Своих земных родительниц, избавившись от сна.

VII

Подвижное и скорое на суд, кольцо мужей начнёт
Однажды летним утром слагать речитативы для оргии,
И страстны будут их поклоненья солнцу,
Нет, не как Богу, лишь одному из множества богов,
Что обнажился перед ними источником дикарства.
Их молитва будет речитативом рая,
Исторгнутым из крови, обращённым к небу;
И в этом бесконечном повторенье, один к другому голоса
Подобьем ветра на озёрах радостей господних,
Озвучат и деревья трубным звуком ангела,
И долго будет хором эхо гор
Вторить рассказам о содружестве небесном –
О тех, кто причастился смерти этим утром.
Куда б они теперь ни направлялись – всюду
Их будет выдавать роса на ступнях ног.

VIII

Она услышала, в беззвучном шуме вод,
Могучий голос, восклицавший: “Гроб в Палестине –
Не беседка для затерявшихся в безвестье духов.
Это Гроб Господен, где возлежал Иисус”...
А мы пока живём в старинном хаосе планет,
Зависимые от времён и дня, и ночи, на острове,
Где одиночество свободно, неприкаянно царит
Над водными просторами. Отсюда нет спасенья.
По нашим горам шествуют олени, здесь о нас
Насвистывают куропатки в своих нехитрых песнях,
А ягоды исходят сладким соком в ущельях диких.
Потом, вдали от недоступности небес,
Спускается на землю вечер стаей случайных голубей,
Двусмысленной волною погружаясь
Навстречу тьме ночной на распростёртых крыльях.

SUNDAY MORNING
By Wallace Stevens


I

Complacencies of the peignoir, and late
Coffee and oranges in a sunny chair,
And the green freedom of a cockatoo
Upon a rug mingle to dissipate
The holy hush of ancient sacrifice.
She dreams a little, and she feels the dark
Encroachment of that old catastrophe,
As a calm darkens among water-lights.
The pungent oranges and bright, green wings
Seem things in some procession of the dead,
Winding across wide water, without sound.
The day is like wide water, without sound,
Stilled for the passing of her dreaming feet
Over the seas, to silent Palestine,
Dominion of the blood and sepulchre.

II

Why should she give her bounty to the dead?
What is divinity if it can come
Only in silent shadows and in dreams?
Shall she not find in comforts of the sun,
In pungent fruit and bright, green wings, or else
In any balm or beauty of the earth,
Things to be cherished like the thought of heaven?
Divinity must live within herself:
Passions of rain, or moods in falling snow;
Grievings in loneliness, or unsubdued
Elations when the forest blooms; gusty
Emotions on wet roads on autumn nights;
All pleasures and all pains, remembering
The bough of summer and the winter branch.
These are the measures destined for her soul.

III

Jove in the clouds had his inhuman birth.
No mother suckled him, no sweet land gave
Large-mannered motions to his mythy mind.
He moved among us, as a muttering king,
Magnificent, would move among his hinds,
Until our blood, commingling, virginal,
With heaven, brought such requital to desire
The very hinds discerned it, in a star.
Shall our blood fail? Or shall it come to be
The blood of paradise? And shall the earth
Seem all of paradise that we shall know?
The sky will be much friendlier then than now,
A part of labor and a part of pain,
And next in glory to enduring love,
Not this dividing and indifferent blue.

IV

She says, "I am content when wakened birds,
Before they fly, test the reality
Of misty fields, by their sweet questionings;
But when the birds are gone, and their warm fields
Return no more, where, then, is paradise?"
There is not any haunt of prophesy,
Nor any old chimera of the grave,
Neither the golden underground, nor isle
Melodious, where spirits gat them home,
Nor visionary south, nor cloudy palm
Remote on heaven's hill, that has endured
As April's green endures; or will endure
Like her remembrance of awakened birds,
Or her desire for June and evening, tipped
By the consummation of the swallow's wings.

V

She says, "But in contentment I still feel
The need of some imperishable bliss."
Death is the mother of beauty; hence from her,
Alone, shall come fulfilment to our dreams
And our desires. Although she strews the leaves
Of sure obliteration on our paths,
The path sick sorrow took, the many paths
Where triumph rang its brassy phrase, or love
Whispered a little out of tenderness,
She makes the willow shiver in the sun
For maidens who were wont to sit and gaze
Upon the grass, relinquished to their feet.
She causes boys to pile new plums and pears
On disregarded plate. The maidens taste
And stray impassioned in the littering leaves.

VI

Is there no change of death in paradise?
Does ripe fruit never fall? Or do the boughs
Hang always heavy in that perfect sky,
Unchanging, yet so like our perishing earth,
With rivers like our own that seek for seas
They never find, the same receding shores
That never touch with inarticulate pang?
Why set the pear upon those river banks
Or spice the shores with odors of the plum?
Alas, that they should wear our colors there,
The silken weavings of our afternoons,
And pick the strings of our insipid lutes!
Death is the mother of beauty, mystical,
Within whose burning bosom we devise
Our earthly mothers waiting, sleeplessly.

VII

Supple and turbulent, a ring of men
Shall chant in orgy on a summer morn
Their boisterous devotion to the sun,
Not as a god, but as a god might be,
Naked among them, like a savage source.
Their chant shall be a chant of paradise,
Out of their blood, returning to the sky;
And in their chant shall enter, voice by voice,
The windy lake wherein their lord delights,
The trees, like serafin, and echoing hills,
That choir among themselves long afterward.
They shall know well the heavenly fellowship
Of men that perish and of summer morn.
And whence they came and whither they shall go
The dew upon their feet shall manifest.

VIII

She hears, upon that water without sound,
A voice that cries, "The tomb in Palestine
Is not the porch of spirits lingering.
It is the grave of Jesus, where he lay."
We live in an old chaos of the sun,
Or old dependency of day and night,
Or island solitude, unsponsored, free,
Of that wide water, inescapable.
Deer walk upon our mountains, and the quail
Whistle about us their spontaneous cries;
Sweet berries ripen in the wilderness;
And, in the isolation of the sky,
At evening, casual flocks of pigeons make
Ambiguous undulations as they sink,
Downward to darkness, on extended wings.

Tags: переводы
Subscribe

  • ИЗРАИЛЬ, О КОТОРОМ ВЫ НЕ ХОТИТЕ ЗНАТЬ

    "все нормальные люди давно разошлись, а мы пили по очереди из фляжки и орали «Народ Израиля жив»" ЭСТЕР, КРАСНЫЙ ЦВЕТ * * * Здравствуй, папа!…

  • ЗНАКОМЬТЕСЬ: РОИ ХЕН. ИНТЕРВЬЮ.

    «ЧТЕНИЕ НЕ ДЕЛАЕТ ЛЮДЕЙ УМНЕЕ» Диалог c Рои Хеном – о книгах, чтении и русских в Израиле – на русском языке Автор: Виктория Паршкова 08.05.2018…

  • ОТВЕТ ИЗРАИЛЬСКОМУ ДРУГУ

    Начну с переписки, породившей этот текст: M: Артур, я периодически спорю (по большей части, мысленно) с Вашей оценкой деятельности Трампа. Вот…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 32 comments

  • ИЗРАИЛЬ, О КОТОРОМ ВЫ НЕ ХОТИТЕ ЗНАТЬ

    "все нормальные люди давно разошлись, а мы пили по очереди из фляжки и орали «Народ Израиля жив»" ЭСТЕР, КРАСНЫЙ ЦВЕТ * * * Здравствуй, папа!…

  • ЗНАКОМЬТЕСЬ: РОИ ХЕН. ИНТЕРВЬЮ.

    «ЧТЕНИЕ НЕ ДЕЛАЕТ ЛЮДЕЙ УМНЕЕ» Диалог c Рои Хеном – о книгах, чтении и русских в Израиле – на русском языке Автор: Виктория Паршкова 08.05.2018…

  • ОТВЕТ ИЗРАИЛЬСКОМУ ДРУГУ

    Начну с переписки, породившей этот текст: M: Артур, я периодически спорю (по большей части, мысленно) с Вашей оценкой деятельности Трампа. Вот…