Arthur Kalmeyer (art_of_arts) wrote,
Arthur Kalmeyer
art_of_arts

Categories:
  • Mood:

ПЕРЕВОД ИЗ УИСТАНА ХЬЮ ОДЕНА


ПАМЯТИ ЗИГМУНДА ФРЕЙДА

Когда столь много траурных процессий,
когда печаль толпы публична, напоказ,
            когда открыта критике эпоха,
            несовершенства нашей совести и боль,

о ком нам говорить? Отсюда каждый день
уходит кто-то, кто творил добро,
            кто понимал: добра недоставало,
            и жил надеждой этот мир улучшить.

Таков был доктор. В восемьдесят лет
он продолжал заботиться о жизни, неуправляемость которой
            подчиняла так много молодых сердец
            угрозам и бессмыслице похвал.

Судьбой ему было отказано в мечте:
глаза закрылись, и последней из картин
            остались родичи, собравшиеся в зале,
            чтоб выплатить свой взнос непонимания и зависти.

О старике было известно, что до самого конца
он предан был исследованьям фауны ночной;
            тени соблазнов, скрытые во тьме, всё ещё ждали
            приглашения под яркий свет научного познанья.

Он был отверженным - разочарованье публики
мешало следовать научным интересам, и тогда
            еврей уехал на чужбину умирать,
            в туманный Лондон. От высот наук в могилу.

Теперь торжествовала Ненависть – в надежде увеличить
толпу немытых фрейдовых клиентов,
            считавших, что их вылечат убийства,
            и ночью усыпавших пеплом сад.

Они доныне живы; в видоизменённом Фрейдом мире
можно увидеть прошлое без фальши оправданий,
            если, как он советовал, по-старчески всё помнить
            и быть по-детски честными с собой.

Он не пытался умничать. Он просто говорил
несчастному Сегодняшнему дню, чтоб тот переварил
            Прошедшее – как повторяют стих, дабы запомнить,
            и избежать разрыва вдоль опасных линий,

где в прошлом зародились обвиненья,
и вдруг понять, кто был тогда судьёй,
            когда богатою и глупой жизнь была,
            и всепрощающей и непретенциозной,

и можно было с Будущим болтать
по-дружески, без переодевания для самоизвинений,
            без масок благонравия, стыда,
            что позже стали так привычны.

Неудивительно, что старая культура – всё скрывать! –
увидела в сбивающей с пути науке возможность
            паденья принцев, разрушенья принципов
            и крах привычных схем для комплексов вины:

ведь если бы его наука победила, пришёл в негодность
самый Офис Жизни, монолиты Государственных Основ
            порушились бы, стала б невозможной
            кооперация с системой Наказаний.

Они, конечно же, на помощь призывали Бога,
но он не обращал внимания и шёл своим путём.
            Как Данте, погружаясь в ад, в зловонье,
            куда отверженных ведут уродства их пороков,

он показал нам, что такое зло – не то, что мы считали
достойным наказаний, а недостаток нашей веры,
            нечестность ухищрений, отрицание природы,
            плод заторможенно-подавленного секса.

Следы автократической и нетерпимой позы,
патерналистской строгости, в отсутствие доверья,
            неизгладимо липли к доктору – к словам, к его обличью,
            но это всё защитная окраска

того, кто долго вынужден был жить среди врагов;
он знал, что часто был неправ, а изредка – абсурден.
            Но это не суть важно – для нас он больше не персона,
            а каталог авторитетных мнений,

климат, в котором проживаем свои отличные от прочих жизни.
Как погода, он может лишь немного нам помешать или помочь:
            гордец сумеет продолжать собой гордиться,
            хотя ему трудней теперь соврать; да и тирану

его наука не помеха, она тирана не особенно заботит –
тиран заведует привычками, он их растит любовно,
            распространяя до границ владений,
            включая тайные углы несчастных душ,

пока мы костным мозгом не воспримем силу самопознания;
пока ребёнок, заключённый в безрадостном и замкнутом Дворе,
            в горячем поддувале топки, где нет свободы,
            в пчелином улье, где копятся боль и страхи,

не успокоится, поняв, что выход есть,
что можно разыскать давно забытые предметы,
            затерянные в сорняках небрежных душ,
            если вглядеться в блеск; тогда потери

вернутся к нам такими же бесценными, как раньше,
все игры, от которых мы, взрослея, отказались,
            и выкрики детей, которым разучились улыбаться,
            и рожи, что мы корчили, когда никто не смотрит.

Но он хотел бы сделать ещё больше. Ведь быть свободным
часто значит – одиноким. Он так хотел бы их объединить –
            неравные частицы каждой пары, разделённые
            добропорядочным стремленьем следовать закону,

для бóльшей из частиц он бы восстановил желания и юмор,
которыми владеет меньшая из них, но пользуется ими только
            для умных диспутов; а сыну дать богатство чувств,
            которое доступно матери – вот то, чего он хотел он.

А главное – он нам хотел внушить,
что надо радоваться каждой ночи,
            не только в смысле преклоненья перед красотой,
            которую она одна приносит,

но потому, что ночь нуждается в любви. Огромными печальными глазами
прекрасные созданья ночи смотрят снизу вверх и молят нас беззвучно,
            чтоб их позвали следовать за нами,
            изгнанников, тоскующих о будущем,

они живут по нашей воле; как счастливы они могли бы быть,
когда бы им позволили служить прозренью,
            они бы взяли на себя и наш «иудин плач»,
            как он взял свой, и как дано нам всем.

Но глух один рациональный голос! Над его могилой
Семейство Импульсов свершает траур о потерянном любимом:
            Грустен Эрос, возводящий города,
            И всхлипывает анархистка Афродита.

In Memory of Sigmund Freud
by W. H. Auden


When there are so many we shall have to mourn,
when grief has been made so public, and exposed
            to the critique of a whole epoch
            the frailty of our conscience and anguish,

of whom shall we speak? For every day they die
among us, those who were doing us some good,
            who knew it was never enough but
            hoped to improve a little by living.

Such was this doctor: still at eighty he wished
to think of our life from whose unruliness
            so many plausible young futures
            with threats or flattery ask obedience,

but his wish was denied him: he closed his eyes
upon that last picture, common to us all,
            of problems like relatives gathered
            puzzled and jealous about our dying.

For about him till the very end were still
those he had studied, the fauna of the night,
            and shades that still waited to enter
            the bright circle of his recognition

turned elsewhere with their disappointment as he
was taken away from his life interest
            to go back to the earth in London,
            an important Jew who died in exile.

Only Hate was happy, hoping to augment
his practice now, and his dingy clientele
            who think they can be cured by killing
            and covering the garden with ashes.

They are still alive, but in a world he changed
simply by looking back with no false regrets;
            all he did was to remember
            like the old and be honest like children.

He wasn't clever at all: he merely told
the unhappy Present to recite the Past
            like a poetry lesson till sooner
            or later it faltered at the line where

long ago the accusations had begun,
and suddenly knew by whom it had been judged,
            how rich life had been and how silly,
            and was life-forgiven and more humble,

able to approach the Future as a friend
without a wardrobe of excuses, without
            a set mask of rectitude or an
            embarrassing over-familiar gesture.

No wonder the ancient cultures of conceit
in his technique of unsettlement foresaw
            the fall of princes, the collapse of
            their lucrative patterns of frustration:

if he succeeded, why, the Generalised Life
would become impossible, the monolith
            of State be broken and prevented
            the co-operation of avengers.

Of course they called on God, but he went his way
down among the lost people like Dante, down
            to the stinking fosse where the injured
            lead the ugly life of the rejected,

and showed us what evil is, not, as we thought,
deeds that must be punished, but our lack of faith,
            our dishonest mood of denial,
            the concupiscence of the oppressor.

If some traces of the autocratic pose,
the paternal strictness he distrusted, still
            clung to his utterance and features,
            it was a protective coloration

for one who'd lived among enemies so long:
if often he was wrong and, at times, absurd,
            to us he is no more a person
            now but a whole climate of opinion

under whom we conduct our different lives:
Like weather he can only hinder or help,
            the proud can still be proud but find it
            a little harder, the tyrant tries to

make do with him but doesn't care for him much:
he quietly surrounds all our habits of growth
            and extends, till the tired in even
            the remotest miserable duchy

have felt the change in their bones and are cheered
till the child, unlucky in his little State,
            some hearth where freedom is excluded,
            a hive whose honey is fear and worry,

feels calmer now and somehow assured of escape,
while, as they lie in the grass of our neglect,
            so many long-forgotten objects
            revealed by his undiscouraged shining

are returned to us and made precious again;
games we had thought we must drop as we grew up,
            little noises we dared not laugh at,
            faces we made when no one was looking.

But he wishes us more than this. To be free
is often to be lonely. He would unite
            the unequal moieties fractured
            by our own well-meaning sense of justice,

would restore to the larger the wit and will
the smaller possesses but can only use
            for arid disputes, would give back to
            the son the mother's richness of feeling:

but he would have us remember most of all
to be enthusiastic over the night,
            not only for the sense of wonder
            it alone has to offer, but also

because it needs our love. With large sad eyes
its delectable creatures look up and beg
            us dumbly to ask them to follow:
            they are exiles who long for the future

that lives in our power, they too would rejoice
if allowed to serve enlightenment like him,
            even to bear our cry of 'Judas',
            as he did and all must bear who serve it.

One rational voice is dumb. Over his grave
the household of Impulse mourns one dearly loved:
            sad is Eros, builder of cities,
            and weeping anarchic Aphrodite.

Tags: переводы
Subscribe

  • УПРЯМЕЦ

    Входил не раз в одну и ту же реку, Бывал - бессмысленно - насильно мил, Я днем с огнем искал здесь человека, Но лишь лягушек в тине находил. Теперь…

  • ЕВРАЗИЙСКИЕ ИГРЫ

    - Гуси-гуси! - Га-га-га. - Есть хотите? - Да-да-да. - Так летите! - Не так быстро - выбираем коммуниста. Здесь мы дома, всюду вата, а у вас там…

  • GO WEST!

    GO WEST Another year. Another spring. Another fall. A ting a ling, my dear, And beer for all. The same old blight Of life, for all I care, Another…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments

  • УПРЯМЕЦ

    Входил не раз в одну и ту же реку, Бывал - бессмысленно - насильно мил, Я днем с огнем искал здесь человека, Но лишь лягушек в тине находил. Теперь…

  • ЕВРАЗИЙСКИЕ ИГРЫ

    - Гуси-гуси! - Га-га-га. - Есть хотите? - Да-да-да. - Так летите! - Не так быстро - выбираем коммуниста. Здесь мы дома, всюду вата, а у вас там…

  • GO WEST!

    GO WEST Another year. Another spring. Another fall. A ting a ling, my dear, And beer for all. The same old blight Of life, for all I care, Another…