Arthur Kalmeyer (art_of_arts) wrote,
Arthur Kalmeyer
art_of_arts

Categories:
  • Mood:
  • Music:

НОГИ

Ося Острович прибывал в Сан Франциско ранним сентябрьским утром 1990 года. Я с волнением ждал его выхода из таможни аэропорта. Наконец в дверях появилась знакомая щуплая фигурка с нелепо взъерошенными патлами волос, крючковатым (орлиным!) носом, красными глазами, и я бросился к нему навстречу:
– Оська, ты совсем не изменился!
– Здорово, мистер!
Мы обнялись.
– Если б я знал, что сюда так далеко и тяжело лететь, я бы в жизни не согласился.
– Это моя вина. Далеко забрался. Слава богу, что ты долетел без приключений. Я опасался, что ты, совсем без английского, можешь потеряться при пересадке в Нью-Йорке.
– Я вообще не хотел ехать. Если б ты меня так не уговаривал, ни за что не полетел бы.
– Да ты что? Ты ж никогда никуда не выезжал из свого Днепропетровска. Неужели тебе не интересно посмотреть Америку?
– Во-первых это неправда. Я много ездил. И в Москве бывал, и в Питере, в Коктебеле вообще дважды жил в санатории писателей, а так – много раз по-дикому. В Киеве, сам знаешь, я бываю по три раза в год.
– Ну, не обижайся. Вот моя машина. Давай я кину твой баул в багажник, садись рядом со мной, поедем, нас дома женщина ждёт.
– А во-вторых, ты напрасно думаешь, что у нас, как в старые времена, об Америке ничего не знают. Может, нам издалека виднее, чем тебе отсюда. Помнишь, что Эйнштейн сказал о жуке, который ползёт по поверхности глобуса, но не в состоянии увидеть его кривизну?

Он был настоящим, стопроцентным, кондовым гуманитарием. Закончив в своё время факультет журналистики, работал в разного рода республиканских журнальчиках, для чего ему пришлось вступить в ряды. Потом, когда гебня арестовала одного из его близких друзей за связь с иностранцами, Ося потерял возможность работать в журналах, некоторое время подвизался в качестве ЖЭКовского истопника и, наконец, заполучил должность Редактора Заводской Многотиражки. Он был из тех людей, которые знают абсолютно всё обо всём, и считался в нашем кругу рафинированным интеллектуалом.

Больше всего меня привлекало в Островиче его знание поэзии. Он мог читать по памяти стихи и длиннейшие поэмы никогда раньше мной не слыханных поэтов. Ося намекал на свою близость к питерской группе избранных, вращавшихся в давние времена вокруг Бродского, и нередко бросал в нас, дилетантов, именами, которые, по его пониманию, должны были впечатлить слушателей. “Я так прямо и сказал Женьке Рейну, что его метод рифмования не имеет будущего.” Ясное дело, Ося писал стихи. Он всегда писал стихи. Без перерыва на какое бы то ни было другое занятие. Он мог разговаривать с тобой или расписывать пульку на коктебельском пляже – и вдруг застывал с отрешённым видом. Мы все уже знали, что это его посетила муза, и терпеливо мусолили карты в руках, ожидая, пока он занесёт огрызком карандаша на клочок бумаги какие-то иероглифы, после чего его глаза снова фокусировались на присутствующих, и можно было продолжить игру.

Мне нравились Осины стихи. В них не было нажима и патетики. Он писал о неустроенности, об одиночестве (вообще-то у него были жена и дочь Ляля, которые его боготворили), намекал на бесчеловечность мира, и описывал роковые любви, преследовавшие его повсюду. Ося был первым, кто познакомил меня со стихами Бродского. Никогда не забуду того вечера, когда он читал напамять поэму “Шествие” – от начала и до конца. Я был потрясён знакомством Островича с нетлёнкой, и с тех пор стал смотреть на Осю почти такими же влюблёнными глазами, какими глядели на него интеллигентные девушки в серых свитерках, с сигаретками в худеньких скульптурных пальцах, неизвестно откуда появлявшиеся в нашей компании.

Транспортный поток на мосту ещё не вошёл в роковую фазу часа пик, и мы быстро доехали до дому. Ося вылез из автомобиля и с интересом оглядел особняк на берегу залива:
– Почему ты никогда не писал мне, что живёшь в Коктебеле?
– Осподь с тобой, Оська, какой Коктебель, это Тибурон.
– Какая разница, как называется американский Коктебель, – вон горные склоны, вот берег моря. Ну-ну, дают буржуи, однако! Вы только вдвоём здесь живёте?
– Втроём. Ты третим будешь. Давай заходи.

Вечером за обеденным столом я заметил, что Ося необычно мало пьёт. Что-то явно беспокоило его, и я решил выяснить, в чём дело. У меня в доме не курят, и мы вышли в сад. Я устроился в кресле, а Ося стал нервно ходить взад-вперёд по дорожке, прикуривая одну сигарету от другой. Сперва он уверял, что всё в порядке, но в конце концов мне удалось его расколоть.

– Понимаешь, такое дело... Если б ты не оплатил мой билет сюда, я к вам никогда бы не приехал. На работе сейчас практически ничего не платят. А у меня новая молодая жена...
– Как! Ты бросил Мусю? А что с Лялькой!?
– Не важно. Так получилось. Долго рассказывать. Так вот, теперь у меня молодая жена, и только что родился ребёнок. А заработать у нас практически невозможно. Только если чем-нибудь торговать.
– Какая чушь! Ты же не умеешь торговать, Ося! Да и чем ты можешь торговать?
– В этом-то и дело. Я рассчитывал, если приеду сюда, может ты смог бы помочь мне накупить каких-нибудь дешёвых шмоток, а я бы это всё отвёз домой, и там постепенно распродавал. Ваше барахло у нас идёт на вес золота. Если бы мне рассчитать так, чтобы, продавая понемногу, дотянуть до пенсии, это решило бы многие вопросы для моей семьи...

Я внимательно заглянул ему в глаза, пытаясь понять, серьёзно он говорит или шутит. Он не шутил. Безумие на мягких бесшумных крыльях залетело в мой сад и устроилось прямо вот здесь, рядом, ворочая из стороны в сторону острым орлиным носом. С залива доносились далёкие гудки лодок. В окнах дома ярко горел свет. Сверху, где-то на горе, мурлыкал блюз. Всё было как обычно, и всё-таки нечто искривило нормальный ход вещей, и нужно было попытаться понять, что с этим делать.

– Хорошо, Ося. Купить шмотки, как ты понимаешь, не проблема. Но сама идея закупки их в количестве, достаточном, чтобы протянуть до твоего шестидесятилетия, – совершеннейший бред. Как ты это себе представляешь?
– Никакого бреда. Всё продумано. Мне до пенсии чуть больше пяти лет. Ну, будем считать, шесть. Я вполне могу просуществовать на сумму от продажи шмоток, эквивалентную тридцати долларам в месяц. Обувь, джинсы, куртки, мелкая электроника. Семьдесят месяцев по тридцать. Это значит, что если я куплю здесь барахла на две тысячи долларов, все проблемы моей жизни будут решены.
– И какой объём багажа обеспечит тебе возможность перевозки этого груза в Сказочное Королевство? Одно дело купить отдельно взятую норковую шубку. Совсем другое – закупать обувь. Сникерсы можно купить на сэйлах где-то по десять долларов за пару. Куда ты станешь их паковать? И кто тебя пустит в самолёт с этой лавкой утиля? Или ты собираешься доплачивать за лишний багаж?
– Надо всё закупить, а потом посмотреть, сколько это займёт места.

После этих слов наступило глубокое молчание. В общем, всё ясно, думал я – начиная с женитьбы на девчонке, моложе его на тридцать пять лет, незапланированного ребёнка, и кончая вполне госплановским вариантом выживания, – Ося превратился в одного из тех, кого в Калифорнии называют nutcase - чокнутый. Из дома послышался голос жены, зовущей нас к чаю.

– Ося, – сказал я возможно более мягким тоном, – давай выпьем чайку или, ещё лучше, вина, ляжем спатки, а завтра утром, которое, как известно, вечера мудренее, продолжим эту беседу.
– Но ты понимаешь, да, что деньги, которые для тебя в общем не очень большая сумма, необходимы мне для выживания?
– Видишь ли, Осип, я ведь пригласил тебя сюда совсем с другой целью. Думал, мы снова сможем посидеть, как бывало раньше, почитать стихи, ждал, что ты мне расскажешь о вашей жизни за прошедшие годы, о том, что стало с друзьями, а я расскажу тебе, как мы пробивались здесь, начиная с нуля. Я не совсем готов к тому, как ты изменился. Ты ведь был в общем-то идеалистом. А ещё я планировал поездить с тобой и показать тебе кусочек Америки, который стал моим домом, и который я полюбил. Вместо этого ты хочешь потратить отведенную нам неделю на хождения по барахолкам и сэйлам...
– Тебе легко говорить. И идеалистом тебе легко оставаться в Калифорнии. А нам нужно как-то выживать.
– Честно говоря, я удивлён этим разговором. Как бы ты выжил, если бы я не уговорил тебя приехать провести здесь неделю со старым другом?
– Если бы я думал, что надо ехать в Америку только ради того, чтобы разговаривать о стихах, я бы не двинулся с места.

– Мальчики, – это была жена, – Сколько можно вас звать? Пирог на столе, чай остывает. Давайте быстро в дом. У вас неделя будет наговориться обо всех ваших стихах и поэтах.

За чаем царило молчание. Повидимому Ося тоже почувствовал, что нужно разрядить обстановку.

– Ну, расскажи мне что-нибудь об Америке, чего мы не знаем у себя дома.
– Хорошо, давай. Вы знаете, что такое privacy?
– Ннууу... это в общем... частная практика, да? Или личная неприкосновенность?
– Нет, Ося. Privacy – это понятие, не переводимое на русский язык, потому что оно отсутствует в психологическом слое русской культуры. В наших языках отсутствуют десятки слов, обозначающих разнообразные виды снега, но эти слова есть у эскимосов – потому что их культура, в отличие от нашей, ежедневно сталкивается и существенно зависит от типа снежного покрова. Точно так же privacy – существует в английском языке, но не имеет эквивалента в русском, потому что в русской культуре отсутствует само это явление.
– Ну, и что же оно означает?
Privacy – это невидимое персональное пространство, которое окружает человеческое существование, защищающее, как щит, от вторжения людей извне в то, как человек организовывает свою жизнь, что он делает в стенах своего дома, как и на что он тратит свои деньги. Это механизм, защищающий личность от общества, позволяющий каждому вести индивидуальную жизнь вне всевидящего ока государства и общества или просто другого человека, даже от члена семьи. Например, жена не может читать письма, приходящие мужу – privacy. Муж не может устраивать силовых допросов жене о том, с кем она собирается провести ланч. Родители не подслушивают телефонные разговоры своих детей. Privacy. Друг не может поучать своего друга, в какого бога ему правильно верить, за кого голосовать на выборах. Privacy работает в обе стороны: ты не вторгаешься без спроса в частности моей жизни, но и сам я не стану рассказывать тебе о них, если хочу, чтобы они оставались исключительно в моём персональном пространстве. Так, я не стану рассказывать тебе, каковы мои нынешние финансовые обстоятельства, и это предохраняет меня от того, чтобы ты рассказывал мне, как я должен тратить свои деньги.
– Значит с вами вообще не о чем разговаривать – ни о политике, ни о деньгах, ни о чём!
– Ну почему, ты и я вполне можем беседовать, как когда-то, о литературе, о театре, о кино – помнишь, как в старые времена.
– А о чём ещё, кроме культуры ты можешь разговаривать?
– Ну, я могу, например, разговаривать о ногах.
– О каких ногах?
– Вот об этих. Ты обращал внимание на то, какие у меня красивые ноги?
– Ты спятил? Хочешь, чтобы мы обсуждали ТВОИ НОГИ?
– Почему бы нет. Privacy этого не запрещает: вот они, мои замечательные ноги, у всех на виду. И я вполне, в открытую горжусь их красотой.
– Твооооою мать!...
– Нет, правда, – я поднял блестящую от загара босую ногу и положил её на стол, слева от своего чайного прибора. Ося инстинктивно отодвинулся от стола. Жена, знакомая с этой рутиной, с живым интересом наблюдала за развитием событий, – погляди: очень ровные ноги, мускулистые, но в меру, без излишней громоздкости. Кожа гладкая, без уродливого волосяного покрова. Обрати внимание на ступню. Никаких мозолей или наростов. Пальцы прямые, небольшого размера, пропорции классические. Я мог бы соревноваться ногами со статуей Давида.
– О, хххоосссподи! – с отвращением выдохнул Осип и повернулся к моей жене, – как ты можешь жить с этим дегенератом, который, как продажная сучка, пытается торговать здесь своими ногами? Я ничего подобного за всю свою жизнь не слыхал. Просто пидор какой-то!
– Ну, почему, Ося, – сладким голосом пропела моя супруга, – по-моему у него и правда очень красивые ноги. Хочешь – сравни со своими, увидишь, что он прав.
– Что!? Ты хочешь, чтобы я тоже, как эта старая свинья, клал свои ноги на стол. Да я бы перестал себя уважать, если б стал кому-то хвастаться, какой я красивый! И люди бы перестали меня уважать! И правильно бы сделали!
– Ну, вот видишь, Ося, мы с тобой и обсудили новое для тебя, но существенное следствие из понятия privacy: человек сам устанавливает для себя границы того, что он хочет обсуждать с другими людьми, не принимая во внимание мнение общества. Поэтому, скажем, сакральный русский вопрос тты меня уввважжжаешъ?, не имеет хождения в Америке – человека не заботит, уважает его кто или нет!
– Безумная страна! Я не знаю, зачем я вообще сюда приехал!
– А я думал, тебе интересно то, что я рассказываю.

* * *

Через четыре месяца из Днепропетровска пришло короткое письмецо, в котором Ося сдержанно благодарил за приём. Большая часть письма была посвящена страшному случаю, происшедшему с ним в канун Нового Года. Острович пробирался домой по первому снежку, на ногах у него были, помнишь, те замечательные, жёлтой кожи ковбойские сапоги, купленные на барахолке в Марин-Сити за двадцать пять долларов. Они были Осе как раз по ноге, крепко сшиты, не протекали, и он решил не продавать их, а оставить себе. Так вот, два каких-то пьяных жлоба остановили его вечером на углу Ленина, силой забрали сапоги, и ему пришлось тащиться до дома в одних портянках. А половину барахла вообще забрали эти суки на киевской таможне.

Вот так. А вы говорите – Бродский, Бродский...
Tags: рассказик
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 154 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →